Крым на Перекоп.Инфо » Крымские очерки

Веломарафон вокруг СССР – интервью с Виктором Лозовиком!

Svift — Thu, 18 Mar 2010 07:59:25 +0000

В гостях у коллектива Перекоп.Инфо выдающийся марафонец Виктор Лозовик, любезно согласившийся дать небольшое интервью.

Поскольку данный формат общения и для нас и для Виктора в новинку, просим не судить строго.

Музей холодной войны в Балаклаве

Yulia Samarina — Sat, 31 Oct 2009 08:31:23 +0000

Военно-морской музейный комплекс (или Музей «холодной войны», как его называют местные жители), а когда-то секретный объект ГТС №825, расположен в Балаклаве.

Балаклава, Крым

В 15км к югу от Севастополя в небольшой, закрытой со всех сторон бухте расположился этот небольшой, древний (2500 лет) и легендарный поселок – Балаклава. Об уникальности его судите сами:

Первой базой русских судов в Крыму стала Балаклавская бухта во время Русско-турецкой войны 1768-1774гг. Отсюда (за 10 лет до основания Севастополя) в 1773г. в Ахтиарскую бухту (ныне – Севастопольскую) отправилась специальная бригада для составления первых подробных карт для будущего порта.
Первая в Крыму железная дорога с паровой тягой была построена англичанами в Балаклаве во время осады Севастополя 1854-1855гг. Длина дороги составляла почти 13км (8миль). Проложена она была за два месяца, а по окончании военных действий продана туркам.
Первые в мире военные снимки (360шт.) были сделаны в Балаклаве первыми же в мире военными фотокорреспондентами: придворным фотографом королевы Великобритании Роджером Фентоном и фотографом английской армии Джеймсом Робертсоном.
Первая в мире сестра милосердия Флоренс Найтингейл была в Балаклаве трижды (с апреля 1855г. по июнь 1856г.).
Первые поисковые подводные работы проведены были в Балаклаве специально созданной там же в 1923г. советской ЭПРОН (экспедицией подводных работ особого назначения).
Первый морской водолазный техникум в бывшем Советском Союзе был создан также в Балаклаве в 1931г.
Первая в мире междугородная трамвайная линия, соединившая Севастополь с Балаклавой, была проложена в 1926г. (разрушенная во время войны, уже не восстанавливалась).
Первая в СССР ветроэлектрическая станция (ВЭС) была построена в Балаклаве на Караньских высотах в 1931г. (на ту пору она была самой большой в Европе).
И, наконец, первая и единственная в мире подземная гавань (подземный завод) для ремонта субмарин – «Объект №825 ГТС», о котором теперь более подробно.

Удобную и отлично зарекомендовавшую себя в годы Великой Отечественной войны балаклавскую бухту сразу же после победы военными специалистами задумано было использовать для обслуживания подводных лодок Черноморского флота. Разработка проекта этого тут же засекреченного объекта была поручена ленинградскому институту «Гранит». Задание было выполнено блестяще, так что даже заслужило одобрения лично Иосифа Сталина. В нем военные инженеры предлагали оригинальную идею использования естественного рельефа местности, построив подземный комплекс площадью 10кв.км (!) прямо в горе, возвышающейся на 120м над западным берегом Балаклавской бухты.

Музей холодной войны в Балклаве, объект ГТС №825

Стержнем (или как сказали бы сейчас, «фишкой») комплекса был туннель длиной 608м. Предполагалось, что подлодки, войдя незаметно, под водой, в бухту, должны были пройти по нему в сам комплекс, где затем, получив ремонт и пополнив боезапас, так же незамеченными и уже другим ходом снова выйти в открытое море для выполнения военных задач.

Сооружение этого секретного объекта, зашифрованного под литерами ГТС №825, вели в течение десяти лет (с 1953г. по 1963г.) не только военные строители Черноморского флота, но и мирные метростроевцы из Москвы, Ленинграда, Киева и Тбилиси (естественно, под подписку о неразглашении; точно так же обязаны были хранить военную тайну и все жители Балаклавы и Севастополя, оформленные на работу «на стратегический объект»).

Кроме технических функций, это подземное сооружение должно было стать в случае ядерной атаки и достаточно серьезным бомбоубежищем как для подлодок, так и для 1,5тыс. человек обслуживающего персонала вместе с жителями поселка (в автономном режиме, то есть со своим освещением и вентиляцией, а также с необходимым запасом продовольствия, питья и медикаментов, люди могли пробыть здесь до 30 суток).

Вход на секретный объект ГТС №825

Специально разработанные стены, в ряде мест доходившие до толщины 3-х метров(!), должны были при необходимости выдержать удар как минимум стокилотонной атомной бомбы; внутри так же было предусмотрено несколько противоатомных заграждений. Естественно, что вход и выход, находившиеся в разных местах, были так ловко устроены в целях маскировки, что их не видно было ни при заходе в бухту, ни с противоположного берега (в саму же Балаклаву все эти годы можно было попасть только по спецпропускам).

Балаклавская бухта

Ворота в подземный коридор (так называемую «потерню») были изготовлены из дорогого алюминиево-титанового сплава. Каждая их створка весила 10т и открывалась уж конечно не руками охраны, а специальным гидравлическим приводом. Раз и навсегда установленные, их невозможно было ни снять, ни разобрать (и это к счастью, так как, исключительно, поэтому они и по сей день стоят целехонькими). Открывались ворота только по приказу и только для пропуска транспортных средств, причем в основном в ночное время. Сначала подлодка подходила к ним скрытно, под водой, затем с помощью специальных механизмов на полметра поднимался понтонный мост и отводился в сторону, освобождая ей путь дальше по каналу. Открывались ворота. В недрах ожидал еще один 150-тонный заслон с электроприводом и только за ним уже находился сухой док длиной 102м, из которого в течение нескольких часов выкачивалась морская вода, после чего лодка становилась на стапеля и ремонтная бригада могла приступать к работе.

Музей холодной войны изнутри

После завершения ремонта канал снова заполнялся водой, и субмарина могла отправляться на выход в горловину бухты. Всего в подземном канале могло находиться одновременно 6 малых или 3 средних подводных лодки. Большие же лодки обслуживались только на морских заводах Севастополя. К слову сказать, атомных подводных лодок у Черноморского флота никогда не было, а в хранилище был только атомный боезапас.

Противоатомные двери объекта ГТС 825

Вся секретная деятельность вышеописанного объекта продолжалась ни много ни мало почти 30 лет и лишь с развалом Советского Союза в 1991г. бесславно завершилась. Когда же последняя подлодка Российского Флота покинула Балаклавскую бухту, начался демонтаж самого объекта №825, продлившийся вплоть до 1994г. После чего охрана с объекта была снята, а все, что осталось, фактически было предоставлено… на разграбление (что характерно, не помогли даже закрытые противоатомные двери, хотя именно их так и не смогли вывезти – силенок не хватило). Местные власти обращались неоднократно к президенту Украины, чтобы прекратить этот «разбой среди бела дня», но реакция последовала лишь через 10 лет (!).

Подземные тоннели музея холодной войны

Только с 2004г. объект наконец-то был взят под охрану МВД. А незадолго до этого, с 1 июня 2003г., ему был определен статус Музейного комплекса (ну да, когда в нем уже практически ничего, кроме стен и знаменитых ворот, не осталось). Но нашлись люди, которые, сплотившись вокруг идеи создания в Балаклаве военного музея и достопримечательности мирового уровня, уже несколько лет неустанно собирают экспонаты, восстанавливают освещение, делают макеты, проводят экскурсии и мечтают… Мечтают к 2010г. достойно завершить создание достаточно полной и интересной экспозиции к истории черноморских субмарин и этой единственной в мире подземной гавани-заводу. Спасибо им! Удач и успехов!

Мемориал Великой Отечественной войны, ГТС 825

В каком бы городе Крыма вы ни отдыхали, если в экскурсионном бюро вам на глаза вдруг попадется маршрут в Балаклаву с посещением Военного музея – берите билет и смело отправляйтесь в путь (особенно если вы с детьми). Маленькая Балаклава, спрятанная в уютной бухте, всегда рада гостям. На набережной вам поведают ее историю и историю развалин на холме – средневековой крепости Чембало. Напомнят о хитроумном Одиссее, сумевшем уйти от Циклопа (ведь легендарная бухта Листригонов – одноглазых великанов – это тоже здесь!). Расскажут, почему во времена Крымской войны ее называли «Маленьким Лондоном». Покажут заповедные мысы Айя и Фиолент, а также самый высокий маяк на территории СНГ – Инкерманский маяк (высота его огня над уровнем моря 196м!). Проведут по самой высокой каменной лестнице в Крыму, что у Балаклавского Свято-Георгиевского монастыря (почти 700 ступеней, а когда-то их было 891, ибо год постройки ее – 1891-й). Если повезет – позволят искупаться на уникальном Яшмовом пляже или выйти на ялике в открытое море. А потом, в конце концов, запах жареной черноморской ставридки или камбалы непременно сманит вас в один из ресторанчиков на набережной и вам можно будет только позавидовать…

Автор: Юлия Самарина (использованы материалы книги В.Шавшина «Балаклава»)

Анна Ахматова крымские сюжеты

Yulia Samarina — Fri, 15 May 2009 18:36:11 +0000

А я сушила соленую косу за версту от земли на плоском камне. Ко мне приплывала зеленая рыба, ко мне прилетала белая чайка…

С 1897 по 1909гг. Аня Горенко жила на морских берегах вокруг Севастополя – от Балаклавской бухты через мыс Фиолент и Георгиевский монастырь наверху, древний Херсонес, Графскую пристань до Екатерининской улицы, на которой стоял и стоит дом Антона Горенко – Аниного отца. Немалый срок: с восьми и до двадцати лет – почитай, значительную часть детства и всю юность, до самого замужества. И если учесть, что, проживая свою взрослую жизнь, мы все время невольно проецируем все происходящее с нами на наши детские и юношеские воспоминания, представления и мироощущения, то не являются ли эти ранние годы определяющими, то есть главными… Если так, то вполне резонно считать, что и личностью, и известной поэтессой – будущей «Анной всея Руси», как назвала ее потом Марина Цветаева, Анна Ахматова стала именно здесь, в Крыму. Да собственно, здесь же в 11 лет она и начала писать… И стихи, и свою автобиографическую прозу. Позднее Анна Андреевна говорила, что она сама, как и все ее литературное поколение, произошла, по сути, из Иннокентия Анненского – ее и Колиного (Гумилева) учителя русской словесности, директора гимназии и преподавателя в Царском селе. Но с ее же слов: «Царское было зимой, Крым – летом»…

Портрет Анны Ахматовой

1897 год. После смерти их младшенькой Иры (в 4 годика от туберкулеза мозга), перепуганные родители, опасаясь и за их здоровье, отправляют старших дочек – Инну и Анну (одной 13 лет, другой – 8), почти самостоятельно к тете Маше Горенко в теплый Крым из холодного и сырого петербургского климата. Из Царского Села, где они жили всей большой семьей – в солнечный, просоленный морскими ветрами Севастополь. Что могло быть лучше для их ненаглядных девочек? Там в Севастополе, на Екатерининской, живут родные тетки по отцу и еще одна дальняя родственница, гречанка по национальности. Это с ней Аня регулярно будет ходить в Греческую церковь у базара, а также в Свято-Георгиевский монастырь на Фиолент, что над Балаклавой. Там же на горе, неподалеку от монастыря, на все лето была снята хибарка (иначе и не назовешь тот убогий домишко). Но зато там был чистейший воздух, оттуда была видна вся балаклавская бухта, маяк на Форосе, а вокруг – море полыни…

«И назвал мне четыре приметы страны,
Где мы встретиться снова должны:
Море, круглая бухта, высокий маяк,
А всего непременней – полынь…
И как жизнь началась, пусть и кончится так…»

Но эти строки будут написаны уже потом, в 1916г. А пока это лето было первым, проведенным сестричками в Крыму. Все было в новинку, да еще в доме неподалеку на полтора месяца поселился известный художник-баталист В.Верещагин с женой и двумя детьми… Нужно было видеть восторг впечатлительной до обмороков Аннушки, когда из Севастополя в бухту неожиданно прибыло целых шесть военных кораблей, с которых шлюпками в один миг к берегу были доставлены восемь незабываемо великолепных в своей белоснежной с золотом форме морских офицеров. В монастыре было всполошились, но тут же успокоились, когда узнали, что таким манером лично контр-адмирал Черноморского флота А.К.Сидененер решили навестить своего однокашника по Морскому корпусу – Верещагина.

1898 год. И этим летом снова сестер отправили в Крым, в Севастополь, к Черному теплому морю. И повзрослевшая на год «дикая девочка», как ее там называли, с повадками мальчишки, снова бегала босиком и без шляпы, бросалась с лодки в море, купалась с утра до вечера (даже во время шторма!), «загорала до того, что сходила кожа», бегала к рыбакам, чтобы вместе с ними жарить и уплетать вкуснющую камбалу, слушая их необыкновенные истории. А еще местные обращались иногда к ней с необычной просьбой: она «чувствовала воду» и умела безошибочно указать место, где надо рыть колодец… Недаром потом в Фонтанном доме ее называли Акумой – колдуньей. Но вот лето закончилось, и пора было отправляться в Царское Село. Нужно было спешить – той осенью Анне предстояло поступать в гимназию.

А на будущее лето снова в Севастополь и Балаклаву, ставшими уже совсем родными. Потом, с 1901г., появилась возможность приезжать в Крым всей семьей. Андрей Антонович Горенко служил уже членом Государственного совета по управлению торговым мореходством в Петербурге. При таком значительном чине не положено было снимать дешевое жилье. Вместо «хибарки» в тот год сняли настоящую дачу в Стрелецкой бухте под названием «Отрада». А в 1903-1905гг. это уже была одна из известных и дорогих дач Шмидта в Карантинной бухте Севастополя, где собиралось солидное общество приезжих и почти весь севастопольский бомонд. В то время Анне было 16 лет. А за два года до того, в 1903 году, в Сочельник, в Царском Селе они познакомились и подружились с Колей Гумилевым…

Однако 1905 год начался с несчастий. От чахотки умерла сестра Инна. Она к тому времени уже успела закончить Высшие женские курсы в Петербурге, сама была филологом и была замужем за филологом – Сергеем фон Штейном. Это с ней лето за летом Аня неразлучно проводила в Крыму. И это с ней, с Инной, они внешне были так похожи…

Портрет Ахматовой 1922 год

Вторым несчастьем был уход отца из семьи к другой женщине – вдове адмирала. Инна Эразмовна с оставшимися четырьмя детьми – Андреем, Анной, Ией и Виктором – вынуждена была уехать в Крым, в Севастополь. Но жить там все же было довольно дорого, а с деньгами дела обстояли неважно. Пришлось к осени перебраться в Евпаторию. Этот городок считали захолустьем, но там гораздо дешевле можно было снять жилье. Предпоследний класс гимназии Аня проходила самостоятельно дома с маминой помощью. Грустно, тоскливо, неуютно… Аня от безысходности даже пыталась вешаться: «… гвоздь выскочил из известковой стенки. Мама плакала, а мне было стыдно…», как писала она потом.

Больше года они в Евпатории не выдерживают. 5 сентября 1906г. брат Андрей по приглашению Н.Гумилева едет в Париж, в Сорбонну. Мама с Ией и Виктором – в Севастополь. Аня – в Киев, к маминым сестрам Стоговым. Ей нужно заканчивать последний класс гимназии. Ее друг Коля Гумилев учится уже третий год во Франции, «проходя университеты европейской культуры», и без конца пишет письма в Киев с объяснениями в любви и беспрестанными «предложениями руки и сердца». «Люблю ли его, я не знаю, но, кажется, что люблю… и верю, что моя судьба быть его женой», – так пишет Анна в феврале 1907г. Сергею фон Штейну, но чувствует себя при этом в Киеве ужасно: «Здесь душно! Скорее бы кончить гимназию и поехать к маме… или в Петербург, к жизни, к книгам. Но я вечная скиталица по чужим, грубым и грязным городам, какими были Евпатория и Киев… Живу отлетающей жизнью так тихо, тихо».

Но вот наконец-то гимназия окончена, и Аня едет к своим родным – к маме, сестре и брату в Балаклаву. Из Евпатории они перебрались туда, но «еле сводили концы с концами». В тот год Аня очень сильно болела: плеврит, бронхит, хронический катар – все одно за другим. Боялись туберкулеза, но все обошлось. В сентябре в Балаклаву приезжал Николай Гумилев, и они с Анной сильно поссорились (а обвенчались потом, лишь через три года, 25 апреля 1910 года в Никольской церкви под Киевом; свадебным подарком Николая «его Аннушке» было путешествие а Париж). Так что 1907 по 1909гг. жили то в Балаклаве, то в Севастополе, но на этом крымская жизнь Анны закончилась. Она поступила в Киеве на юридический, а потом замужество, Париж, потом Петербург и Царское Село, а также Слепнево – имение матери Н.Гумилева. И первая поэтическая слава, когда в 1912 году вышел ее первый сборник стихов «Вечер», сделавший Аню Горенко буквально в один день прославленной поэтессой Анной Ахматовой.

А потом началась Первая Мировая война… Муж ушел добровольцем на фронт, свекровь продала дом в Петербурге, забрала внука «Гумильвенка» (сын Лев родился у Анны в 1912г.) и уехала с ним в Слепнево. Анна, не зная, куда себя деть, отправляется осенью 1916г. в город своего детства – в Севастополь (тем более что там снова живут мама и сестра Ия; младший братишка Виктор после окончания петербургского морского корпуса ушел на миноносце «Зоркий» у них на глазах от Графской пристани в сторону Констанци, на румынском фронт). Поселилась на сей раз Анна Андреевна на реке Бельбек (ныне п.Любимовка), за Севастополем, в доме одной ее хорошей знакомой.

…По-новому, спокойно и сурово,
Живу на диком берегу.
* * *
Не верится, что скоро будут Святки.
Степь трогательно зелена.
Сияет солнце, лижет берег гладкий
Как будто теплая волна…
* * *
По неделе ни слова ни с кем не скажу,
Все на камне у моря сижу,
И мне любо, что брызги зеленой волны,
Словно слезы мои солоны.
Были весны и зимы, да что-то одна
Мне запомнилась только весна…

Эти строки были написаны Анной Ахматовой в конце декабря 1916 года, в Севастополе, где была она последний раз в жизни.

P.S. Ее брата Виктора революция застала в Севастополе. Думали, что его расстреляли, как многих на Малаховом Кургане, но он выжил. Сестра Ия скончалась от туберкулеза на руках матери здесь же в 1921 году. Виктор вместе с Инной Эразмовной сначала из Севастополя уехал на Камчатку, но затем мама вернулась к своей сестре под Винницу, где и скончалась в 1930г. А Виктор через Китай уехал в Канаду и США (в 60-е годы он с сестрой Анной обменялся несколькими письмами). Муж Николай Гумилев был расстрелян в 1921 году. Сама Анна Ахматова (1889-1966 гг.) дожила до 77 лет. Сын Лев Гумилев стал известным историком.

Автор: Самарина (благодаря публикациям Т.Мяздриковой).

Крымский буковый лес

Yulia Samarina — Thu, 08 May 2008 08:50:31 +0000

Кто в нем уже бывал, непременно согласится с утверждением, что буковый лес определенно самый необычный тип леса. И он, конечно же, стоит того, чтобы о нем рассказать отдельно всем, кто еще только собирается побывать или вообще о таковом не подозревает…

Но где же в Крыму его можно найти? Все крымские специалисты утверждают, что на нашем полуострове буковые леса, как смешанные, так и чистые протянулись от северных отрогов Ай-Петринской яйлы до склонов горы Большой Агармыш на востоке (под Старым Крымом). Но, пожалуй, «самые буковые» из них можно встретить либо в ущелье при подъеме на перевал, отделяющий Южную Демерджи от основного массива горы; либо на пути от Ангарского перевала (на юго-запад) к южному склону Чатыр-Дага; либо в ущелье Хапхал, известном более всего своим водопадом Джур-Джур (там весь южный склон между горами Демерджи и Тырке покрыт прекрасным буковым лесом). Да, а еще через буковый лес идет тропа в Большой Каньон, а так же к зубцам на Ай-Петри…

В чем, собственно, необычность букового леса? Если попытаться это выразить одним словом, то, наверное, его самодостаточность. Он как бы сам по себе: в нем редко растут другие деревья, практически не растут кустарники и травы, в нем почти не живут птицы. Этот лес как никакой другой умеет и создавать, и соблюдать, и ценить тишину. Именно она-то и поражает, прежде всего… Поначалу как бы сразу и не поймешь, войдя в него с гомонящего на все голоса простора (так сказать «с улицы»), а только почувствуешь, что что-то вокруг изменилось, что-то произошло. Пройдешь по инерции несколько шагов и только тогда, остановившись и как бы став частью его, догадаешься, что все дело в наступившей вокруг почти нереальной тишине. Тогда для верности оглянешься, прислушаешься и убедишься, что вокруг действительно ни звука, ни шума, ни свиста, ни теньканья, никакого иного стрекотанья, будто вымерло все, но лишь откуда-то сверху доноситься легкий гул. Это и будет буковый лес…

Из всех птиц он «терпит», лишь самых непоющих: витютеня (дикого голубя), сойку да красноштанного дятла. Скажете, что, дескать, дятел не такая уж и тихая птица… Представьте, что в буковом лесу и дятел шума зря не подымает. А чего ему, собственно, надрываться и долбить деревья, когда его любимые орешки и так в изобилии развешаны на ветках?
Кстати, об орешках. Семена бука, так называемые буковые орешки, сразу помогут вам отличить его от другого, во многом похожего на него дерева – граба, с которым бук часто соседствует. Довольно крупные, эти трехгранные орешки сидят по четыре «брата» в коробочках, при высыхании которых, «братья» дружно высыпаются на подстилку из листвы (в отличие от них семена граба мелкие, с крылышками и собраны «в сережки»).
Ствол у бука гладкий, светло-серый. И хотя у того же граба он тоже серый, но буковые деревья более стройные и высокие (до 30м!). Там, в вышине, их пышная и густая крона, смыкаясь, удерживает не только почти весь солнечный свет, но и ветер, помогая всячески сохранять так любимую лесом тишину и полумрак. Эту крону в необычном мозаичном расположении (чтобы собрать как можно больше света) составляют листья темно-зеленого цвета, шелковистые на ощупь и чуть волнистые по краю. Они в своем тщании не пропускают практически ни одного лучика солнца. Поэтому внизу обычно нет ни мелких деревьев, ни кустарников, ни трав. Лишь все устлано коричневыми старыми листьями и коробочками-скорлупками от орешков. Во всем этом тоже своеобразие букового леса. А также в том, что он никогда не бывает густым: деревья стоят один от другого довольно далеко (мощная корневая система каждого держит их на почтительном расстоянии), смыкаясь лишь вверху своими густыми кронами. Так что, несмотря на полумрак, в буковом лесу всегда просторно, а благодаря тишине как-то еще особенно торжественно. Стройные серо-серебристые колонны, высокий зеленый купол, ничего лишнего вокруг – так и кажется, что вот-вот мощно зазвучит орган…
Но если вы заберетесь на значительные для Крыма высоты (свыше 1км), то не удивляйтесь, если встретите буковые деревья вовсе не стройные, а низкорослые, узловатые и корявые. Сильные ветра, скудость почв вынуждают их изменить своей «осанке» и приспособиться как только возможно к сложной обстановке. Таким диковинным можно увидеть буковый лес, например на горе Кара-Тау (юго-западная окраина Караби) или у самого перевала на Демерджи.

Нарушить обычные размеренность и порядок в буковом лесу может лишь одно время года – весна. В марте-апреле, пока листья бука еще завернуты в почки (кстати, тоже весьма необычные и примечательные – длинные, острые, саблеобразные), внизу спешат скорее распуститься подснежники-галантусы, примулы, зубянки, хохлатки – все эти белые, розовые, желтые, сиреневые, фиолетовые, красные цветики-цветочки. Но их время так скоротечно (поэтому их еще называют эфемерами) и уже к концу мая их не останется и в помине. Ну, не то, чтобы совсем никаких трав потом в буковом лесу не останется, но будут одни из самых неприметных, непритязательных и каких-то робко-зеленовато-желтоватых. А вот на солнечных прогалинах букового леса любят пышно раскинуться папоротники, да так сочно, да так добротно и колоритно, что хоть фильм снимай «Из воспоминаний о каменноугольном периоде».
Из деревьев бук иногда «благоволит», кроме граба, к дикой черешне, которая порою даже соперничает с ним по высоте (!), а также к липе, клену и осине. А вот встретить на опушке букового леса рябину – это к удаче, так как рябина в Крыму – редкость и реликт ледниковой эпохи. Представляете, так и растет себе с тех доисторических пор, ведь ее здесь никто специально не сажал!

«Крестный отец» бука, Карл Линней, в свое время присвоил ему родовое название «Fagus» («питающий»), оценив, прежде всего достоинства его питательных орешков-семян. А сегодня между тем почти никто не знает, что из буковых орешков можно делать даже масло, которое долго не портится и лишено запаха. По своему качеству и свойствам оно вполне может быть приравнено к известному ореховому или миндальному. Правда, в домашних условиях это сложно сделать, но вполне можно просто мелко смолоть поджаренные орешки и, добавив в муку, приготовить потом лепешки, блинчики, хлебцы, в которые уже не нужно добавлять никакого масла (так по сей день делают в Карпатах и на Кавказе). Кроме того, в Закавказье, из этих орешков делают козинаки и подобные сладости. А еще напиток, приготовленный из прожаренных буковых орешков, соперничает по питательности со всем известным какао. Хотите попробовать? По осени собрать несколько десятков килограмм буковых орешков не проблема. Только нужно помнить самое главное: прежде чем их как-либо использовать, необходимо обязательно и тщательно их прожарить (!), так как содержащийся в них ядовитый алкалоид фагин разрушается лишь при высоких температурах (+100+120С).
Если вы осенью явитесь в буковый лес за орешками, то не удивляйтесь, что можете оказаться там в «компании». Дело в том, что этого питательного лакомства ждут, не дождутся не только окрестные мелкие грызуны и белки, но и косули, и кабаны. О, буковый осенний лес – это основное кабанье место кормежки перед голодной зимой (и жарить-то ничего им не нужно – вот как все устроено).

Между прочим, не только семена бука богаты маслом, но и его древесина, поэтому по физическим законам у буковых деревьев минимальная электропроводность и, несмотря на их значительную высоту, их никогда не поражает молния. Так что если гроза застанет вас в лесу, постарайтесь укрыться где-нибудь между надежными буками-громоотводами.
А еще когда-то из буковой древесины делали деготь, а из него креозот, имеющий крайне неприятный запах, но являющийся очень сильным антисептиком, которым лечили в свое время туберкулез, гнойные раны и некоторые кожные заболевания. О других каких-либо целебных свойствах бука более ничего не известно.
Счастливой прогулки в буковом лесу! И еще напомню: пожалуйста, не оставляйте в лесу ничего лишнего, не нарушайте его порядок и покой, ведь вы пришли в гости…

Автор: Самарина (исп. материалы И.Крюковой и Л.Згуровской).

Надсон в Крыму

Yulia Samarina — Thu, 08 May 2008 07:59:36 +0000

С. Надсон: яркая и короткая жизнь поэта, окончившаяся в Ялте почти 120 лет назад…

Пожалуй, самые известные его строки: «Я плачу с плачущим, со страждущим страдаю и утомленному я руку подаю…» или «Как мало прожито – как много пережито…»

А.П.Чехов о нем написал так: «Надсон гораздо больший поэт, чем все современные поэты, из всей молодежи, начавшей писать на моих глазах…»

Когда будете в Ялте, не поленитесь найти Бассейную улицу на Поликуровском холме, а на ней – дом 24. Дом небольшой, не отличающийся архитектурными изысками, но на нем есть мемориальная доска с высеченными словами: «Здесь жил и умер в 1887г. поэт Семен Яковлевич Надсон». Не знаю, говорит ли сейчас кому-нибудь что-либо это имя и упоминают ли сейчас о нем как о поэте на уроках литературы, но в советских школах старались не распространяться. Вот и у нас в Крыму о доме на Бассейной и о жившем в нем когда-то поэте не было особенно известно. И это понятно, поскольку ни «бойцом суровым», ни «барабаном эпохи», как некоторые, он не был… Его место скорее было среди так называемых «упадников» – Гумилева, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Есенина. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в 1962г., к 100-летию со дня рождения, в СССР даже вышло его полное собрание стихов в серии «Библиотечка поэта», но советская молодежь им определенно не зачитывалась. Однако было время в российской литературе, когда его не только читали, но знали буквально наизусть, первый томик его стихов был просто нарасхват, а потому издавался за очень малый срок 5 раз подряд!

Но вернемся к мемориальной табличке на доме №24, к словам «жил и умер» и в знак памяти и уважения к почти неизвестному сегодня поэту Семену Надсону обратимся хотя бы ненадолго к тем временам. Ялта стала его последним приютом – здесь больному поэту суждено было умереть, а перед этим предстояло прожить очень нелегкую и очень короткую жизнью – всего 24 года. Именно «предстояло», так как большая часть из этой жизни была гораздо более горестная, чем можно себе представить. «Жизнь одиночества, жизнь горя и сомнений, – / Что пожалеть мне в ней и что благословить?» – увы, это слова самого поэта, но немногие за столь короткий срок успели прожить так же ярко и сделать так же много…

С.Я.Надсон родился 14 декабря 1862г. в Петербурге. Отец его был одаренным музыкантом, но «психическая болезнь» свела его в могилу, когда Семену было всего два года. Тогда они остались втроем: матушка, сестра Анна и он. Мама была очень красивой и добросердечной. Происходила из старинного дворянского рода Мамонтовых, хотя самому роду будто бы и не было особого дела до своих несчастных родственников. Начались мытарства… Антонина Степановна вынуждена была пойти работать гувернанткой в один богатый дом. Последовавший затем второй брак не принес ни счастья, ни облегчения ни ей самой, ни ее детям: второй супруг оказался также очень нездоровым человеком, пугавшим детей истериками и вспышками гнева, и покончившим жизнь самоубийством. Так что еще совсем маленьким Семен хлебнул немало горького, но между тем рос пытливым и умненьким мальчуганом. В 4 года научился читать и к 9 годам прочитал почти все книги в доме, а их было немало. Так же рано начал писать стихи. И тут снова горе – умирает мама, когда ему исполняется 11 лет. Теперь они с сестрой остаются круглыми сиротами. Два маминых брата не находят ничего лучшего, как разлучить их, взяв в разные семьи на воспитание. В своем дневнике мальчик пишет: «Как пусто то, что называют жизнью» – и это в 12 лет!

В гимназии Семену поначалу трудно: он слабый, но гордый, честный и справедливый. По доброте своей никому не может отказать в помощи, так что скоро все спешат к нему. А он после приготовления своих уроков, еще и пишет сочинения, чуть ли не всему классу, причем все разные и при этом хорошие (!) Ночами читает, пишет дневник. Видимо, неся в себе талант отца, очень любит играть на скрипке и фортепьяно; мечтает попасть в консерваторию. Вдруг в 15 лет влюбляется в сестру своего одноклассника Наталью. И она отвечает ему взаимным трепетным, девичьим чувством. Вот, кажется, и счастье пришло! В доброй, хорошей Наташиной семье юному поэту советуют попытаться напечататься. Несколько стихотворений он отправляет на свой страх и риск в журнал, и одно из них печатают! Тут же конечно мечты: буду печататься, первым делом на гонорары куплю часы и отдам починить скрипку; потом куплю американские коньки и постепенно стану приобретать книги всех русских классиков… Но снова жесточайший удар. От скоротечной чахотки внезапно умирает его любимая Наташенька. Свет меркнет в глазах, рвется из души вопль, рвутся стихи…

Ему нет еще и 17, когда он оканчивает, наконец, казенный кадетский корпус, куда из экономии отдал его дядя-опекун. Но и теперь Семена отправляют отнюдь не в консерваторию и не в университет, а снова за казенный счет в военное училище (единственное место, где ни за что не надо платить). Но куда ему в лагеря с его слабым здоровьем?! Занятия на плацу в холода в одних мундирах… Схватывает катар правого легкого (отсюда, видимо, и пойдет развиваться чахотка). Пишет в дневнике: «Я состарился, И состарился скверной старостью. Непосильная тяжесть… Порой мне кажется, что я не живу, а читаю книгу о том, как жил и страдал кто-то другой. Смерти я не боюсь, но жить так хочется!». Но пишет и стихи, и пишет много. Также много читает, а еще тут же в училище ставит спектакли, сам играет в них, поет в хоре юнкеров. Откуда столько сил?! Загонял себя до такой степени, что едва волочил ноги. Болезнь все более стала давать себя знать. Зато (о счастье!), Печатается в «Отечественных записках» у самого Салтыкова-Щедрина! И наутро вдруг просыпается знаменитым: восторженные отклики, одобрительные рецензии, предложения от других журналов одно за другим!

В сентябре 1882 Семен Надсон выходит из училища офицером – подпоручиком 148-го Каспийского полка, расквартированного в Кронштадте. Снимает небольшую комнатку, почти каждый вечер у него собираются друзья: споры, беседы, чтения, гитара, скрипка. Он красивый, общительный и добросердечный – весь в свою маменьку. Его любят, к нему тянутся и он, как обычно, всем помогает: кому советом, кому деньгами (когда может, причем безвозмездно). Ночами снова пишет, как будто боится не успеть… Так два года проходят в Кронштадте. Но без Петербурга он не может, часто туда выбирается, по любой погоде и любым попутными средствами. И всегда в тонкой шинели, отчего постоянно простужается. Не удивительно, что, наконец, летом 1883г. открывается туберкулез. Только потому и разрешили выйти в отставку. Шутит: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!». Теперь он свободен и тут же получает предложение работать секретарем в газете «Неделя». Но болезнь не отступает, о чем не жалобы, а лишь короткая запись в дневнике: «В 1884г. начал умирать. Затем – честь имею кланяться».

Друзья и Литературный фонд выделяют средства на лечение за границей, и Семен Надсон едет в Германию, Францию, Швейцарию, хотя замечает: «…Да не тянет меня красота этой чудной природы. Не зовет эта даль, не пьянит этот воздух морской…». И Пасха на чужбине ему совсем не понравилась: «Пасха бывает всюду, была она и в Ницце. Но Христос воскресает только в России. Слишком чопорны, слишком холодно-торжественны для нее сухопарые французы». Пока он за границей, дома, в марте 1885г., случается важное событие: выходит, наконец, посвященная любимой Наташеньке первая книжка его стихов! Читатели принимают ее с восторгом. Расходится она мгновенно. За последующие полтора года выдерживает 5 изданий! Это не шутка! Так многократно пока еще не издан ни один поэт!.. Как хорошо, радостно, но радоваться в полную силу не дает проклятая болезнь. Врачи из Парижа направляют в Берн на операцию – силы почти совсем потеряны. Но пишет: «Прочь, тени грозные, – неситесь мимо, мимо!» и рвется домой – в родной Петербург. Однако встревоженные доктора гонят поэта теперь в Крым и настоятельно советуют: не менее чем на всю зиму. Однако ни жить, ни тем более ехать нет средств, да и Семена мучает его долг Литфонду за предыдущую поездку. Он оказывается в Киеве, где очень удачно дает вечер поэзии. Зал буквально сотрясают овации, самого поэта на руках выносят на сцену, которая утопает в цветах! Его знают и любят. Многочисленные поклонники просят повторного концерта. С радостью соглашается и тут же из заработанных денег отдает долг, а остальное – раздает нуждающимся литераторам. Затем, конечно, обессилев, снова слег…

Только в сентябре 1886г. С.Надсону удается добраться до Ялты. После Ниццы она, конечно, кажется ему невзрачной. Какое-то время кочует по дешевым гостиницам, но к концу осени находит три маленьких комнатки на втором этаже в доме г-на Цибульского на Поликуровском холме (ныне ул.Бассейная, 24). Успокаивается, гуляет, дышит воздухом, выходит в море, постепенно восстанавливает силы, много работает, кроме стихов, пишет рассказы и повести. Лечится у известного ялтинского врача Ф.Т.Штангеева. И тут в Ялте получает радостное известие: его книжку стихов награждают престижной Пушкинской премией Российской Академии наук. Но она же и частично приблизит его конец, вызвав зависть и последующую травлю поэта со стороны одного очень нехорошего человека и бесталанного беллетриста и критика Буренина. Причем даже не о стихах ведет он речь, а не стесняясь в выражениях называет поэта «недугующим паразитом, представляющимся больным, калекой, умирающим, чтобы жить за счет частной благотворительности». Глумится также и над посвящением, и над личной жизнью Надсона. Это – новый удар судьбы. Больной поэт просит друзей вступиться за него. Сам порывается ехать и вызвать обидчика на дуэль. Но, увы, дни его сочтены. Сразу после всех этих событий у Надсона открывается туберкулезное воспаление мозга – самая мучительная форма смерти. Многодневная тяжелая агония: мучительные головные боли, бред, галлюцинации; когда приходит в сознание, молит Господа: «скорее бы, скорее…». Незадолго до этого написал завещание, по которому все свои труды передал Литературному фонду, которые потом позволили не только рассчитаться сполна за все «недугующему паразиту», но и создать весьма значительный фонд для поддержки талантливой литературной молодежи.

19 января 1889г. поэта Семена Яковлевича Надсона, успевшего прожить на свете всего 24 года, не стало. Отпевали его по православному обычаю в ялтинской церкви Св.Иоанна Златоуста, как подпоручика С.Я.Надсона, о чем есть запись в метрической книге. Затем гроб на пароходе «Пушкин» отправили в Одессу, а потом поездом в его родной Петербург. И в Одессе, и в Петербурге его встречали толпы молодежи, несли гроб на руках до самого Волкова кладбища. Могила Надсона находится в нескольких шагах от могилы Добролюбова, Писарева, Белинского. Здесь же потом хоронили еще многих и многих писателей и поэтов России, недаром эту часть кладбища стали называть Литературными мостками.

И, может быть, теперь вдруг появится у кого-нибудь желание взять томик стихов неизвестного ныне Надсона и, наугад открыв его, вдруг прочесть: «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,/ Кто бы ни был, не падай душой…».

Так будете в Ялте, найдите Бассейную, отнесите букетик цветов, а еще поставьте свечу за упокой раба Божьего Семена в храме, где почти 120 лет назад его отпевали, не очень счастливого, но очень талантливого и совсем еще юного.

Автор: Самарина (по материалам П.Дегтярева и П.Хорошко)
Фото дома Надсона в Ялте – photo.allcrimea.net, автор Игорь Данилов

Император Николай II в Евпатории

Yulia Samarina — Thu, 08 May 2008 07:53:02 +0000

Приезд в Евпаторию весной 1916г. императора Николая II c семьей.

«Примите, Великий Государь, в изъявление чувств наших от доброго сердца хлеб-соль и низкий поклон от взысканного милостями Вашими населения Евпатории» (из приветствия, зачитанного Городским головой С.Э.Дуваном на перроне у поезда).

«Встреча в Евпатории была одна из самых красивых. Толпа инородцев, татар, караимов в национальных костюмах, вся площадь перед собором – один сплошной ковер розанов. И все это залито южным солнцем» (из воспоминаний А.Вырубовой).

Имея летнюю резиденцию на Южном берегу Крыма, в Ливадии, императорское семейство почти не посещало других городов Крыма (за исключением Севастополя). А в Евпатории, находящейся в западной части полуострова, Николаю II бывать и вовсе не приходилось. Хотя этот приморский город был уже довольно известен и имел значительное курортное развитие с тех пор, как были обнаружены уникальные лечебные возможности грязей местного Мойнакского соленого озера (лимана). С 1886г. больных из России успешно принимала построенная близ озера местными врачами грязелечебница. Но, увы, добираться до Евпатории было довольно сложно. О железной дороге пока лишь мечтали… Хотя юного цесаревича Алексея привозили на лечение в неподалеку расположенный поселок Саки. Известно, что наследник был тяжело болен наследственным заболеванием – гемофилией (пониженной свертываемостью крови, а от этого частыми и опасными кровотечениями). Мальчика пользовали несколько раз сакскими грязями, и врачи считали их влияние благотворным для Алеши.

Городской голова Евпатории М.М.Ефет в ноябре 1913г. побывал на аудиенции у императора в Ливадии, где, рассказывая о своем родном городе, заметил, что «Евпатория – курортный город и обладает такими же целебными грязями, как и Саки, и что население г.Евпатории с завистью смотрит на другие города, имевшие счастье принимать у себя Его Величество». Государь заверил, что скоро дойдет очередь и до Евпатории. Так и случилось. Но причиной ее посещения стали уже события, начавшейся летом 1914г. Первой Мировой войны. С самого ее начала в Таврической губернии был образован Комитет для оказания помощи больным и раненым воинам и его силами был сформирован и послан на фронт полевой лазарет, а так же устраивались госпитали на территории Крыма. Государыня Александра Федоровна все лечение военнослужащих взяла под свою опеку и сама предложила обратить особое внимание на Евпаторию, где «…есть грязи, солнце, море, песочные ванны, Цандеровский институт, электричество, водяное лечение, сад и пляж поблизости». Хотя напомнить ей об этом взял на себя смелость председатель евпаторийской Земской управы С.Э.Дуван, который был в апреле 1915г. в Петербурге и был представлен императрице в Царскосельском дворце, где подарил ей альбом с видами Евпатории и уверил, что лучшего места для излечения раненых не сыскать.

Однако прежде всего нужно было провести к городу железнодорожную ветку (54 версты). Инициатором строительства стал Таврический губернатор Н.А.Княжевич. За 3,5 месяца рельсы были проложены от существующей уже московско-симферопольской железной дороги (а именно от станции Сарабуз, ныне Остряково) и 21 октября 1915г. в 2 часа дня первый поезд подъехал к пока еще временной платформе Евпатории, о чем государю императору была тут же послана телеграмма и получена ответная: «Сердечно благодарю… Очень порадовался Вашему сообщению о столь скором окончании работ по ея сооружению. Николай». Это действительно явилось очень важным событием: во-первых, для доставки раненых на излечение (в городе уже было открыто несколько госпиталей); во-вторых, в связи с закрытием для российской публики европейских курортов из-за войны, в Крым из России поехали тысячи больных и отдыхающих (известно, что Евпаторию в 1916г. посетило 40 тыс.чел. вместо обычных 10 тыс.). По распоряжению Таврического губернатора Н.А.Княжевича на создание лазаретов в Крыму (в том числе и в Евпатории) было отчислено из местных средств 70 тыс.рублей; он же ходатайствовал перед правительством в Петрограде о строительстве после войны новой грязелечебницы на Мойнаках – Всероссийской Алексеевской (в память исцеления местными грязями Цесаревича). Кстати, тогда же местными жителями одна из новых улиц города была названа в честь Княжевича и ныне это одна главных улиц Евпатории, идущая от вокзала до самого моря, к Курзалу (давно пора ей вернуть прежнее имя, вместо имени советского командарма Фрунзе, который ничего полезного для города не сделал, но зато хорошо известен был в Крыму по массовым казням сдавшихся и безоружных белогвардейцев). В связи с открывшимся железнодорожным сообщением самая большая Приморская санатория, возглавляемая С.Э.Дуваном, была превращена в госпиталь имени Александры Федоровны, а сам Дуван за ее отличное устройство был награжден орденом Св.Владимира 4 степени (и до сих пор этот старый санаторий стоит на ул.Дувановской).

Война тем временем продолжалась… У берегов Евпатории часто появлялся немецкий Крейсер «Бреслау», значительно превосходивший наши линейные корабли и крейсера. Наконец, в один из дней (а именно 24 апреля 1916г.) он выпустил по городу из своих 4-дюймовых орудий 50 снарядов, разрушив несколько зданий на берегу и почти полностью пристань (до сих пор на Ильинской церкви видны следы от осколков). Но в город продолжали привозить сотни и сотни раненых. Их-то и решили навестить и подбодрить император Николай с Александрой Федоровной и детьми. Вот когда, наконец, дошла очередь посещения Евпатории августейшим семейством! Незадолго перед этим, в начале мая 1916г., вся семья присутствовала на церемонии спуска на воду линкора «Императрица Мария» (самого большого в России и даже превосходившего пресловутый «Бреслау») в г. Николаеве; затем отправились в Севастополь на смотр Черноморского флота и потом уже в Евпаторию.

16 мая 1916г. в понедельник утром поезд с Императором, Императрицей, Наследником и Великими княжнами прибыл в пункт назначения. Город с нетерпением ждал: на улицах был наведен образцовый порядок, а для эскорта выделена почетная охрана в 400 человек из горожан всех сословий и национальностей. В Евпатории всегда было (и есть) много акаций, и особенно это чувствуется в мае – в пору их цветения, так что не долго думая и с удовольствием, генерал-майор Н.А.Княжевич преподнес императрице, вышедшей из вагона, огромный душистый букет белой акации. Это было, конечно, очень трогательно. Девочкам-княжнам тоже подарили по роскошному букету. На перроне стояли все высшие чиновники не только Евпатории, но и всей губернии. С приветственной речью к долгожданным и дорогим гостям обратился городской голова С.Э.Дуван. Заканчивалась она так: «Примите, Великий Государь, в изъявление чувств наших от доброго сердца хлеб-соль и низкий поклон от взысканного милостями Вашими населения Евпатории». После этих слов Александре Федоровне была вручена старинной арабской работы шкатулка с 30 тыс.рублей на нужды раненых, а оркестр учащихся мужской гимназии исполнил гимн. Затем гостям был подан автомобиль и по улицам города кортеж проследовал к Свято-Николаевскому собору, перед которым уже ждали все начальство, учащиеся города и многие жители – сколько поместилось. Гирляндами из цветов были украшены стены собора, из них же большие буквы «Н» и «А», а над входом надпись – «Боже царя храни». Анна Вырубова, фрейлина императрицы, так описывала потом это событие: «Встреча в Евпатории была одна из самых красивых. Толпа инородцев, татар, караимов в национальных костюмах, вся площадь перед собором – один сплошной ковер розанов. И все это залито южным солнцем…»

В 11 часов под колокольный звон и непрерывное «ура» вышел из алтаря Архиепископ Таврический и Симферопольский Дмитрий с духовенством. Царь и члены его семьи приложились к Святому Кресту, а Высокопреосвященный окропил всех святой водой. Начался молебен с провозглашением многолетия Царскому Дому, Державе Российской, русскому воинству. По окончании службы Архиепископ Дмитрий благословил Государя иконой Св.Николая Чудотворца.

Потом царская семья из уважения ко всем конфессиям многонационального города почтила своим присутствием и татарскую мечеть Джума-Джами, и караимскую кенасу, побывала у главной синагоги города. И везде главы общин преподносили именитым гостям хлеб-соль, а императрице – цветы. Наконец отправились в «Приморскую» санаторию. Все из находившихся на излечении (которые могли ходить) и офицеры и солдаты выстроились во дворе прямо в больничных халатах. Николай II с цесаревичем и полковником Крыжановским (начальником лазарета) обошел строй, поблагодарил всех за службу и вручил нижним чинам медали. В это же время государыня с дочерьми беседовала в палатах с тяжелоранеными, а затем, по просьбе офицеров, сфотографировалась с ними на память. Затем все семейство отправилось в земской лазарет познакомиться с условиями лечения и пребывания раненых, где было встречено старшим врачом Казасом и всем медперсоналом, очень взволнованным таким высоким посещением. Здесь также вручались награды солдатам и высказывались пожелания о скорейшем их выздоровлении. Уже покидавших лазарет императора и его близких одарили букетами полевых цветов юные воспитанницы Донузлавского земского двухклассного училища.

В час дня представители губернских и городских властей были приглашены на завтрак в императорский поезд, на котором государь лично поблагодарил городского голову С.Э.Дувана за оказанный прием, за проделанную работу, подарил ему памятный подарок – золотой портсигар с бриллиантовым гербом и добавил: «Сердечно благодарю за все виденное, передайте населению Мой привет и благодарность за радушный прием, искренне желаю вашему городу дельнейшего процветания и успеха».

Всю вторую половину дня императорское семейство провело на прибрежной даче Дувана «Мечта». «Гуляли по берегу моря, сидели на песке и пили чай на балконе. К чаю местные караимы и татары прислали всевозможные сладости и фрукты». И, наверное, единственное, чем был огорчен Николай, так это тем, что не удалось выкупаться в море – мешала толпа любопытных, да и майский воздух все же был прохладен. Затем в своем дневнике государь написал о Евпатории так: «Город производит очень приятное впечатление и надо надеяться, разовьется в большое и благоустроенное лечебное место».
А в седьмом часу вечера все августейшее семейство покинуло наш город. Так уж случилось, что Евпатория была последним местом пребывания императора Николая II в Крыму. До отречения и страшных событий оставалось уже совсем немного времени…

Какое-то время на евпаторийском пляже стояла крепость из песка и камешков, выстроенная Алексеем в тот майский день, и ее, сколько могли, охраняли местные гимназисты, даже огородив самодельным заборчиком…

О посещении Евпатории императором и его семьей в архивах есть фильм, снятый тогда оператором акционерного общества «А.О.Дранков и К», а также сохранилось несколько фотографий тех дней.
Автор: Самарина (благодаря материалам М.Кутайсовой).

Первый штопор России Константин Арцеулов

Yulia Samarina — Thu, 08 May 2008 07:14:08 +0000

«Он поднялся на две тысячи футов над черной массой воды и, не задумывая ни на мгновение о неудаче, о смерти, плотно прижал к телу широкие части крыльев, подставил ветру только узкие, как кинжалы концы – перо к перу – и вошел в отвесное пике… Скорость – это мощь, скорость – это радость, скорость – это незамутненная красота».

Ричард Бах. Чайка по имени Джонатан Ливингстон.

Эта «чайка, которая живет в каждом из нас», по утверждению Ричарда Баха, как раз в нем, в Константине Арцеулове, и в самом деле по настоящему взмыла в воздух и совершила тот мятежный и удивительный полет, который, впрочем, был вовсе не безрассудным и головокружительным, но математически просчитанным его инженерным талантом и летным опытом. Он первым определил и осуществил реально возможность так называемого «преднамеренного штопора» – этой фигуры высшего пилотажа, до того считавшейся смертельной.

Но как все же причудливы людские судьбы…

Родился он в Крыму, в Ялте 17 (29) мая 1891г. в семье корабельного инженера Константина Арцеулова, женатого на дочери известного художника-мариниста И.К.Айвазовского. Его, так же как отца и прадеда, назвали Константином. Все Костино детство прошло в доме его знаменитого деда в Феодосии. Существует даже одна редкая фотография, на которой он совсем маленький, лет четырех, сидит на колене дедушки – великого Айвазовского, легко узнаваемого по его пышным бакенбардам и задумчивому взгляду. На обучение мальчик был определен в Севастопольское реальное училище, где увлекся сначала рисованием, что, пожалуй, и не удивительно, учитывая родственные корни, но другое его увлечение, не менее сильное, было уже не так легко объяснить – его увлечение высотой, небом (в 13 лет он строит свой первый планер!). Но, как и всякий мальчишка, родившийся у моря, отчаянно любит и его, мечтает стать моряком. В 1905г. родители отправляют Костю в С.Петербург, в Морской корпус. Но гардемарином стать ему, видно, не судьба: по болезни его отчисляют из училища через три года.

Он возвращается в Крым и живет в имении своей матери в Отузах (ныне Щебетовка), неподалеку от Феодосии, где усердно готовиться к другому поступлению – теперь уже в Академию художеств. Но, увы, и здесь юношу ждет неудача. Экзамены в Академию им провалены. И как бы невольно думаешь, что будь это в наше, менее щепетильное время, этот случай пожалуй бы и не имел места: уж внука-то великого Айвазовского наверняка бы приняли… Тем не менее, тогда приемная комиссия посчитала художественные работы Константина Арцеулова недостаточно хорошими для возможного его обучения в этой высшей российской школе живописи. К счастью, юноша рисования все же не оставил, а взял ряд уроков у известных мастеров – художников К.Юона, Л.Бакста, М.Добужинского, М.Лансере, что впоследствии ему, несомненно, пригодилось (об этом чуть позже).

Фактически методом исключения судьба оставляет юноше его заветное увлечение – небо. И, вернувшись в Крым, в Отузы, он строит свой третий планер. И не только строит, но и совершает на нем полет. А в 1910г. уже в третий раз отправляется в Петербург, теперь уже на недавно открывшийся авиационный завод: поступает на него рабочим и там же учится летать на аэропланах. Уже через год Константин Арцеулов успешно пройдет испытания и получит звание пилота-авиатора – наверное, самой редкой профессии в России того времени. А в скорости он в родном Крыму становится пилотом-инструктором организованного в Севастополе аэроклуба.

В 1914г. начинается Первая мировая война и 23-летний Константин уходит на фронт. Служит в кавалерии, награжден тремя орденами. В 1915г. переведен в военную Севастопольскую (Качинскую) школу авиации и получает соответствующее звание военного летчика. Служит во фронтовом разведывательном авиаотряде, где так же со временем удостаивается орденов – Св.Анны и Св.Владимира 4-й степени. Вот тогда-то на Качинском аэродроме (летом 1916г.) «безумный прапорщик», как его тогда называли курсанты, Константин Арцеулов, выполнил впервые опасную и фактически запрещенную руководством училища фигуру высшего пилотажа – «штопор», причем три раза подряд! Доказав реально ее возможность, он затем успешно обучил этому воздушному маневру всех курсантов, так как уже с сентября этого же года был назначен руководителем класса истребителей Севастопольской военной школы. И не раз потом с его легкой руки русские летчики в ходе боя смело заходили в «штопор», чем буквально ошеломляли и дезорганизовывали немецких авиаторов.

Революционные события крепчали в России и постепенно приближались к Крыму… Поскольку при П.Н.Врангеле Константин Арцеулов был лишь преподавателем и в военных операциях не участвовал, это во многом его спасло, а его знания и опыт позволили и дальше служить Отечеству, но уже теперь в качестве «красного военного летчика».

Пилот 18го корпусного авиационного отряда Константин Арцеулов возле своего трофейного “Альбатроса”

С середины 1921г. его переводом назначают начальником летной части 1-й Московской высшей школы красвоенлетов. Кроме того, он – летчик-испытатель №1 новых моделей самолетов. Но даже такой занятой, находит время и возможность, не забывая своего увлечения планеризмом, организовать в ноябре 1923г. Первый Всесоюзный планерный слет в родных местах – в Коктебеле (Планерском). Там же, между прочим, получает все высшие призы как конструктор.

С 1927г. К.К.Арцеулова переводят в гражданскую авиацию, где он в основном занимается аэрофотосъемкой. Близится 1933 год – очень сложный год в его жизни. Руководство страны присуждает ему высшее летное звание того времени – звание заслуженного летчика СССР, но через короткое время оно же отстраняет его навсегда от полетов, от любимой работы, от неба, припомнив вдруг что-то из его дореволюционного прошлого… Родившегося 42 года назад на теплом Черном море, его отправляют на поселение к далекому и студеному Белому морю. Бывший летчик-испытатель №1, учитель и друг таких выдающихся конструкторов-авиаторов, как С.П.Королев, А.С.Яковлев, О.К.Антонов, он становится в забытом Богом северном порту капитаном маленького буксира (ну хоть не лагеря, хоть не расстрел, как многим). Вот когда неудавшемуся некогда гардемарину пригодилась, наконец, и морская наука… И, между прочим, буксир под его руководством стал одним из лучших по дисциплине, порядку и внешнему виду. Да, настоящий человек любое дело делает по-настоящему!

Уже после войны Константин Константинович Арцеулов возвращается в Москву. Он реабилитирован. Его ждет преподавательская деятельность в одном из самых престижных вузов страны – в Московском авиационном институте. И тут к бывшему летчику и капитану приходит, наконец, его самое первое увлечение – рисование. Когда-то давно, еще в 1913-15гг. вместе с друзьями Н.Марксом и М.Волошиным они собирали материалы к книжке «Легенды Крыма» и Константин тогда собственноручно сделал в ней все иллюстрации (причем весьма удачные). Захотелось вновь заняться графикой.

Константин Арцеулов и Сергей Королёв на торжественном заседании в честь 40-летия планеризма в Советском Союзе, 16 декабря 1963 г.

Он успешно сотрудничает с несколькими издательствами (более всего с «Детгизом»), а всего с его рисунками и художественным оформлением за несколько лет выходит более 50 книг! Кроме того, им же проиллюстрировано 240 (!) номеров очень популярного в советское время журнала «Техника – молодежи» и других изданий. И хотя он писал и акварели, и работы маслом у него были, но подражать деду-маринисту не стал, так же как и своим мировой известности двоюродным братьям – художникам М.Латри и А.Ганзену. Он выбрал свой путь в творчестве на земле точно так же, как когда-то уходил своим и только своим путем в небо. И еще: наверное, лишь единицы знают, что первая советская почтовая марка, посвященная отечественному освоению космоса, была напечатана в 1957г. по его рисунку – К.Арцеулова. Вернее, сначала это был его плакат, который успешно прошел конкурс и стал первым претендентом на исполнение в виде почтового знака СССР.

В конце остается лишь добавить, что Константин Константинович прожил долгую жизнь (89 лет; окончил земной путь18 марта 1980г.) и, как вы уже наверняка успели убедиться, и неожиданную, и сложную, но яркую, деятельную и всегда творческую, при любых обстоятельствах. Его дочь, а за ней и внук стали, так же как он, художниками, успешно продолжив семейную традицию. Но чайка, та чайка, которая хотя и живет в каждом, взмыла в небо именно с ним, а значит, его душа как-то особенно жаждала этого высокого, пронзительного небесного полета…

Автор: Самарина
по материалам: (Л.Даниленко, научного сотрудника картинной галереи Айвазовского, а также В.Зарубина).
Фото: портрет К.Арцеулова – сайт rusf.ru

Крымская книга Бориса Балтера

Yulia Samarina — Wed, 07 May 2008 13:13:46 +0000

О крымских мальчишках, о море, об акациях и о нас, южанах, в повести «До свиданья, мальчики!» Бориса Балтера. Чуть позднее эти слова появились в знаменитой песне Булата Окуджавы…
Кто читал – вспомните, а кто не читал – «Обязательно прочтите – очень хорошая книга!» – так нерадивые, но отзывчивые читатели честно писали на лучших библиотечных книжках…

Далеко не каждый житель маленького городка может похвастать, что о месте его рождения, о почти что его детстве или юности есть на свете не только повесть, но хотя бы малюсенький рассказик… О моем городе такая книжка есть! И она такая замечательная, что хочется поделиться ею со всеми, кто еще ее не читал: и с местными жителями, потому, что они сразу поймут мои чувства; и с теми, кто еще не бывал в Евпатории, потому что она с такой любовью описана автором, что не влюбиться в наш город у моря просто невозможно, хотя бы и заочно. И хотя в ней нигде не написано само слово «Евпатория», можете быть уверены на все сто, что это о ней! «В мае цвела акация. Она цвела долго, осыпая город белыми лепестками. Цветение акаций совпадало с началом курортного сезона. Как важные события передавались из уст в уста сообщения: открылись «Мойнаки», открылся «Дюльбер», открылась «Клара Цеткин»… Эти санатории всегда открывались первыми. На приморском бульваре появлялись первые отдыхающие. Улицы с каждым днем становились многолюднее. Приезжим сдавались лучшие комнаты. Они становились полновластными хозяевами города. Город менял свое лицо, делался шумным, нарядным, веселым. Открывались магазины, павильоны, рестораны. В Курзале выступали столичные знаменитости…». Ну, что скажете, не Евпатория?! То-то же…

46 лет назад в журнале «Юность» вышла повесть никому не известного тогда автора Бориса Балтера под легкомысленно-романтическим названием «До свидания, мальчики!». Но, несмотря на это кажущееся легкомыслие, в 1965г. она была напечатана уже отдельным изданием, а еще через год в Евпаторию прибыла столичная киносъемочная группа снимать фильм по повести непосредственно «на натуре», чем был произведен среди местных столпотворение и абсолютный ажиотаж. Даже те, кто слыхом не слыхивал ни о Балтере, ни о его «мальчиках» (а их было большинство), наперебой рассказывали соседям и знакомым об этой новости. Многие потом попали в кадры фильма в качестве массовки и зато уж будьте уверены, это были самые что ни на есть настоящие евпаторийцы на самых что ни на есть настоящих ее улицах – без обмана! И хотя в повести все ее события происходят в предвоенное время, город 60-х (особенно старые его улочки) был практически таким же, как в конце 30-х (ведь даже сегодня, в 2008-м, когда очень многое изменилось, Старый город по-прежнему узнаваем). Да, тогда почти все лето прошло в кино-событиях. Мальчишек играли сами еще совсем мальчишки, а теперь всем известные актеры Евгений Стеблов, Михаил Кононов, Николай Досталь. В Евпатории в те поры был свой очень хороший Народный театр, который каждую неделю давал почти профессиональные спектакли в Доме культуры на ул.Революции (бывшем кинотеатре «Красный партизан»). Почти всех актеров из него, конечно, пригласили участвовать в съемках (например, мама моего одноклассника, тетя Валя, просто здорово сыграла эпизодическую роль торговки).
А вот ресторанчик «Поплавок» на сваях в море пришлось заново построить, так как настоящий не выдержал когда-то военных обстрелов. Каменная тумба, стоявшая на углу Володарской и Пролетной (возле моей родной 6-й школы, где теперь располагается городское педучилище) покрылась вдруг невероятными афишами, сообщавшими о выступлении в Курзале «короля гавайской гитары Джо Данкера»… Согласитесь, что экранизации литературных произведений редко бывают удачными: всегда что-нибудь да не так, что-то не совпадает, с чем-то ты не согласен, а то и вовсе не такими виделись герои в книге. Но в этом случае буквально все попало «в точку»! Эту работу режиссера М.Калика, оператора Л.Пааташвили и композитора М.Таривердиева можно назвать по-настоящему идеальной. Уж поверьте евпаторийцам!.. Наверное, с такой же любовью и нежностью относятся москвичи к фильму «Я шагаю по Москве», как, несомненно, одному из лучших фильмов о Москве и самих москвичах.

Борис Балтер тоже приезжал во время съемок фильма в свой родной город. В 1962-м, после выхода повести, он буквально «проснулся знаменитым». Написал затем несколько рассказов, одну пьесу, начал писать автобиографическую повесть «Самарканд» (практически продолжение «Мальчиков»), но вдруг имя писателя исчезло со страниц журналов, перестали показывать и фильм, шедший до того, как говорили, «на первых экранах». Забыли напрочь, на долгие годы, как будто его и не было вовсе. И вряд ли бы это все случилось, будь он не таким хорошим человеком. Но разве может не очень хороший человек написать: «…Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности, самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что навсегда понял: нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе страны, в которой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично относиться к любимой женщине и к тем, что пулю, предназначенную тебе, перехватил своим сердцем…». И это написано просто и искренне, не для красного словца (когда прочтете книжку, сами увидите).
Он был очень скромным, но мужественным: в свои 22 года под Новоржевом командовал дивизионной разведкой, а в 23 – командовал полком; тяжело раненый выходил с товарищами из окружения. Тогда же стал коммунистом по убеждению. Но так же по убеждению в 1968-м подписал коллективное письмо-протест в адрес Л.Брежнева, выступив против политического процесса над литераторами Гинзбургом и Галансковым. За это его не только исключили из партии, но и мстительно отстранили от любимого дела и от читателей. По-настоящему честный человек, он не отрекается ни от матери (а он не отрекся от нее как от «врага народа» в пору своей юности), ни от своих товарищей. «Работать» с Балтером было бесполезно, пришлось его просто отстранить…
Многое в Борисе Балтере было от его Учителя – Константина Паустовского, которого он не просто уважал и который был любимым преподавателем многих в послевоенном Литературном институте. Там же учился и Шкловский, очень метко назвавший потом Паустовского «лоцманом жизни». Вот теперь все становится на свои места. У Паустовского так много чистоты, света и любви (хотя разве их может быть много?). У Балтера тот же свет и та же любовь… Недаром своих «Мальчиков» он посвящает Константину Георгиевичу Паустовскому.
В 1961г. в Калуге вышел составленный Паустовским сборник «Тарусские страницы», ставший тогда, в пору «оттепели», практически в один ряд со всеми вышедшими из-под советского контроля явлениями культуры. Его буквально разнес, не стесняясь в выражениях и задыхаясь от исступления, Никита Хрущев. Этот альманах мгновенно разошелся и стал уже тогда библиографической редкостью (из библиотек потом его, естественно, изъяли и уничтожили). Нетрудно догадаться, что в ряду его авторов был и Б.Балтер. И каков был этот ряд! Вигдорова, Винокуров, Казаков, Коржавин, Корнилов, Максимов, Окуджава, Самойлов, Слуцкий, Трифонов, Заболоцкий, Цветаева! Не пощадили никого. Попали под горячую руку и «евпаторийские мальчики» Балтера. В угоду «предводителю» один из рьяных литературных критиков предрекал им не много ни мало будущее предателей Родины (вот до чего можно договориться в излишнем рвении; впрочем, вполне возможно, что саму повесть он так и не читал).

Борису Балтеру было бы сейчас 90 лет, если бы его сердце не остановилось в 55. В Евпаторию он более не приезжал. В повести есть такие слова: «В юности все воспринимается острее и ярче. …Наверное, поэтому все эти годы я ни разу не побывал в нашем городе: я боюсь увидеть его другим. Он живет в моем сердце и памяти таким, как казался в юности, и остался таким, как бы теперь ни изменился его облик. Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности, самому лучшему из городов». В евпаторийской старой гимназии им. И.Сельвинского, в которой учился и сам Борис Балтер, один из ученических выпусков получил в подарок, как напутствие, по книжке, специально изданной к этому случаю. И очень хорошо и правильно было бы, если бы небольшие томики «До свидания, мальчики!» лежали всегда на прилавках наших книжных магазинов. Увы, кто за это теперь возьмется, ведь это не яркий путеводитель или набор видов Крыма, которые расходятся в сезон, как горячие пирожки. Но зато это ведь и не приторные, как рахат-лукум и бесконечные, как восточная песня, якобы крымские легенды (якобы – потому что подозрительно много их появилось за последнее время). А еще в наших киосках могли бы стоять кассеты и диски со старым добрым фильмом, снятым когда-то здесь, ведь он лучше всякой экскурсии покажет улочки, дома Евпатории и пляжи, какими они были (и каких, увы, уже нет). Но только уныния от этого фильма не будет, и агрессии не будет, и страха не будет, но будет светло и чисто…
Автор: Самарина (благодаря также Е.Никифорову).

Балы в Ливадии начала 20 века

Yulia Samarina — Tue, 06 May 2008 15:33:31 +0000

Южнобережье в начале 20 века. Кадры кинохроники запечатлели один из танцевальных вечеров на императорской яхте «Штандарт», где жизнерадостные и юные княжны Ольга и Татьяна танцуют со статными морскими офицерами. Августейшее семейство приезжало каждый год в Крым в свое Ливадийское имение надолго, и, конечно, девочек хотелось как-то развлечь в их довольно одинокой и замкнутой жизни… Но, наверное, в начале совсем не лишним будет напомнить, как Ливадия стала той, в которую теперь стремится попасть каждый, прибывший в Ялту, расположившуюся в 3-х километрах от Ливадии (причем именно Ливадия явилась причиной рождения в соседней Ялте аристократического курорта, а не наоборот, как могут подумать некоторые).

Императорская яхта Штандарт, Крым

В 1861 году, пока Ялта оставалась маленьким рыбацким поселком, Ливадию приобрело Удельное Ведомство (Государственная служба) для царской семьи. Император Александр II подписал указ о покупке имения, дополнив его дарственной на имя «любезнейшей супруги Государыни Императрицы Марии Александровны». За реконструкцию усадьбы, оставшейся от прежнего хозяина, польского магната Льва Потоцкого, взялся придворный архитектор Ипполит Монигетти. Он перестроил барский дом в так называемый Большой дворец и достроил Малый дворец (для наследника), а также свитский корпус, дворец министра двора барона Фредерикса, дворцовую церковь во имя Воздвижения Честного Креста, оранжереи, многочисленные службы и «итальянский дворик» с чудесными резными воротами, специально привезенными из Вероны. Дворцовому ансамблю был придан несколько восточный стиль, который сохранялся затем во многом и в последующих постройках и перестройках Ливадии (через 30лет территория имения увеличится за счет приобретения соседней Ореанды). Александр III с супругой и детьми с удовольствием проводил здесь каждое лето. Здесь же он перед смертью благословил брак сына-наследника Николая с принцессой Алисой Гессенской. Здесь же, в Ливадийской церкви, состоялась церемония принятия православия принцессой, после чего Алекс (как называл ее Николай) получает православное имя – Александра Федоровна. В 1884 году Ливадия переходит по наследству Николаю II. Он становится последним ее владельцем из венценосного семейства Романовых.

К началу XX века Большой и Малый дворцы уже не могут удовлетворить запросов семьи. В 1909-1911 гг. на месте Старого дворца по проекту замечательного ялтинского архитектора Н.П. Краснова был построен новый Большой Ливадийский дворец. Вместо восточного задумывается теперь стиль итальянского Ренессанса, а строительство ведется из местного инкерманского белого камня (каменоломни недалеко – под Севастополем). Изысканная художественная резьба по мрамору и тончайшая лепка украсили дворец снаружи. Оригинальная внутренняя отделка отличает каждый зал, каждую из 58 комнат (всего помещений – 116). Вестибюль устроен по образцу римской архитектуры первых веков нашей эры. Приемная – уменьшенная копия зала «Совета 500» Дворца Дожей в Венеции. Бильярдная с резными каштановыми панелями выполнена в английском стиле, кабинет – в стиле «жакоб». Привлекательны своей изящной архитектурой внутренние дворики – арабский, мавританский и итальянский, выдержанный в стиле флорентийских дворцовых построек XV-XVI вв. Дворец хорошо виден с моря. Колонны, арки, большие окна, открытые террасы и галереи, балконы, эркеры, башни… Оставаясь дачей, дворец соединил комфорт и монументальность. К слову сказать, всему семейству Романовых очень понравилось их новое имение. После отречения Николай II просил Временное правительство оставить ему с семьей лишь Ливадию и разрешить там поселиться навсегда. Но, как известно, в этом ему было отказано, и не только в этом…

Крымские балы, картина Владимира Первунинского

Итак, большая и счастливая семья Николая II каждое лето проводила в Крыму, в Ливадии. С апреля-мая оживали все залы и комнаты дворца и наполнялись весельем и звонким смехом четырех княжон – Ольги, Марии, Татьяны, Анастасии и их любимого младшего братца Алексея. В только что отстроенном новом дворце осенью 1911г. было решено на 16-летие Оленьки устроить первый ее бал. По воспоминаниям Анны Вырубовой, фрейлины двора, этот бал был одним из самых красивых дворцовых балов! 3 ноября было приглашено много гостей: Великие князья с семьями, находившиеся в то же время в Крыму на отдыхе, а также знакомые, проживавшие в Ялте и окрестностях. В числе гостей были и офицеры с императорской яхты «Штандарт» и местного гарнизона. После праздничного обеда, данного в Парадной столовой в семь часов вечера, все столы были убраны, и столовая вдруг превратилась в прекрасный танцевальный зал, буквально залитый электрическим светом, а большие стеклянные двери его были распахнуты с парк, в «южную благоухающую ночь». В Итальянском дворике разместился военный оркестр. Специально были приглашены трубачи-крымцы, которыми дирижировал командир Крымского конного ее императорского величества полка Н.А.Княжевич. Но, конечно же, центром всеобщего внимания была «Ольга Николаевна – в первый раз в длинном платье из мягкой розовой материи, с белокурыми волосами, красиво причесанными, веселая и свежая, как цветочек»! Молодежи на балу было очень много – почти все гости прибыли со своими детьми. Молодежь без устали танцевала и веселилась до полуночи. Даже «маленьким царевнам» Марии и Анастасии было разрешено присутствовать на балу, и они радостно порхали среди гостей, словно бабочки.

Второй бал в Ливадийском дворце состоялся через 10 дней – 14 ноября 1911г. Этот день был и днем рождения императрицы Марии Федоровны и 17-й годовщиной венчания Николая и Александры. И вновь Белый зал дворца собрал многочисленных гостей. И снова молодежь, танцы, порозовевшие лица и счастливые глаза юных княжон. Весь вечер с гостями были и император с императрицей. А потом последовали приглашения в другие южнобережные имения на ответные бальные вечера. Балы продолжались каждую неделю почти до середины декабря, пока царская семья не покинула Ливадию.

Так и стали осенние балы на Южном берегу Крыма традицией. Например, в октябре 1913г. в Ялте в здании нового Народного дома, богато украшенного гирляндами из зелени и цветов (ныне это к/т «Спартак») состоялся грандиозный благотворительный бал, сбор от которого затем пошел на оборудование зала и сцены. В нем же незадолго до этого проходил осенний благотворительный базар императрицы Александры Федоровны. Праздник начался в девять часов вечера. Съехалась вся великосветская публика – военные и гражданские. Должны были играть сразу два оркестра: моряков и г-на Палладино. Ждали императора с семьей. Николай II прибыл со старшими дочерьми – Ольгой и Татьяной. Ольге, очень похожей на отца, светловолосой и голубоглазой, скоро должно было исполниться 18, а Татьяне, более похожей на мать, уже минуло 17 лет. Девушки весь вечер с удовольствием танцевали, а император провел его в гостиной, со вкусом обставленной стильной мебелью и украшенной тропическими растениями, словно зимний сад. В 11 вечера они отбыли в Ливадию, а бал продолжался гораздо за полночь. Газета «Русская Ривьера» отмечала это событие статьей о том, что, пожалуй, такого блестящего бала в Ялте до сих пор еще не было.

Под звуки вальса, художник Владимир Первунинский

Следующее большое торжество проходило в Ливадии 6 ноября. Перед его началом был устроен обед почти на 200 персон, на который были разосланы приглашения с указанием непременно быть: «дамам в вырезных платьях, кавалерам и военным – в сюртуках с погонами, гражданским – в вицмундирных фраках и белых галстуках». К 19 часам в Ливадию прибыли все приглашенные, и в зал вышел сам государь со своим дочерьми – Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией. Через несколько минут после этого начался обед. Императрица Александра Федоровна на обеде не присутствовала, а находилась в это время в своих апартаментах с цесаревичем Алексеем, которого по малолетству на балы еще не допускали. Все гости расселись за сервированными круглыми столами согласно карточкам, с указанными на них фамилиями и чинами приглашенных. Во время обеда провозглашались тосты в честь императора, а так же всей августейшей семьи и отдельно за княжну Ольгу, три дня назад встретившую здесь, в Ливадии, свое 18-летие. Примерно через два часа обед закончился. Николай II с семьей и в окружении гостей прошел в вестибюль; для желающих в соседних залах были расставлены ломберные столы для настольных игр. В это время Белый зал освободили от обеденных столов и приготовили его к танцам, оставив лишь большой стол-буфет у камина, где можно было выпить вина, лимонаду, чаю, отведать десертов и фруктов. Танцевальный вечер продолжался почти до часу ночи. Как всегда, играли трубачи Крымского конного полка ее императорского величества государыни императрицы Александры Федоровны, которая, кстати, вышла после ужина к гостям и присутствовала в зале уже до окончания бала. Император, большой любитель игры в домино, весь вечер провел за игрой в соседнем Приемном кабинете. В Большом зале танцевали и, конечно, в основном молодежь. Бал удался! Следующий намечался уже совсем скоро, на 17 ноября, о чем и оповестили всех гостей при прощании.

Но балы на Южном берегу устраивались также в других имениях, а на некоторые из них с удовольствием приезжало и августейшее семейство. Так, на бал к княгине Марии Владимировне Барятинской, на так называемые «дневные танцы в ее симпатичный дом над Ялтой», 10 ноября отправился сам император со старшими Ольгой и Татьяной и всем им, судя по дальнейшему письменному отзыву, там очень понравилось, так как собрались все тесно знакомые между собой и от этого, а также от доброты и простоты самой хозяйки, всем было как-то особенно тепло, уютно и весело. Сам Николай, как обычно, с увлечением играл в домино, а сестры, конечно, танцевали, не пропуская буквально ни одного танца. Княгиня сама одаривала всех танцующих цветами и разными поощрительными местными сувенирами. К ужину, к 7 часам вечера, император и дочери с охапкой сувениров отправились домой – в Ливадию. Посещение балов и танцевальных вечеров доставляло семейству Романовых большую радость, ведь их жизнь, по дворцовым традициям, была довольно замкнутой и однообразной…

Автор: Самарина (Благодаря материалам Ливадийского дворца-музея и его заведующей Л.Прокоповой).

Как князь М.С. Воронцов стал фельдмаршалом

Yulia Samarina — Fri, 21 Mar 2008 09:39:26 +0000

Действительно, такое событие имело место быть, хотя и случилось оно уже на склоне лет князя Михаила Семеновича Воронцова, вынужденного по болезни отойти от исполнения государственных дел, а до того много послужившего России в непростой должности генерал-губернатора всего Новороссийского края и Крыма (а затем и наместником императора на Кавказе). Присвоенное ему звание фельдмаршала явилось скорее не сколько даже признанием его прежних заслуг, но более – самоотверженного труда именно последних лет, в какие он показал себя настоящим патриотом и неустанным миротворцем в продолжение всей Крымской войны 1853-1856гг. Обстоятельства же тех давних дел были таковы…

Когда осенью 1853г. турецкие военно-морские силы подошли к границам Кавказа, наместнику этих земель князю М.С.Воронцову шел уже 72-й год. Возраст весьма преклонный, да и старая болезнь все более давала себя знать. Уже до того князь не раз подумывал об отставке и покое, но эта война многое перевернула в его жизни, да так, что еще долгих три года держала его в напряжении. Нападение турок на Кавказ сильно повлияло на самочувствие Воронцова, в то время как император Николай I, казалось, был лишь раздражен войной. В его письмах Михаилу Семеновичу с указанием о проведении боевых операций чувствовались определенное непонимание ситуации и элементарная военная неграмотность. В то же время князь Воронцов, как никто другой, осознавал плачевное состояние южной пограничной линии и настойчиво требовал войск. Предвидел он и то, что война с Турцией, безусловно, приведет к столкновению с Англией и Францией, армии, которых к этому времени значительно превосходили российскую по техническому оснащению. Появление в Черном море флотов европейских держав князь считал катастрофой для кавказского побережья и просил усилить эскадру, крейсирующую у берегов. Однако в этом ему было отказано. В столице по-прежнему считали, что западные монархи не решаться вступиться за Турцию. В довершении, в ноябре 1853г. российский флот напал на берега Турции и одержал хотя и блестящую победу в Синопском сражении, но окончательно настроившую Европу против России. В ночь с 3-го на 4-е января 1854 года английские и французские суда вошли в Черное море. Воронцов первым отреагировал на это и отправил канцлеру Нессельроде полное тревоги письмо: “На суше мы не боимся никого; но на море и на побережье, – дело совсем иное, и я не могу без содрогания воображать себе во всех подробностях неизбежную и жестокую потерю всех наших фортов на восточном берегу, спасти который мы в этом случае не имеем никаких средств”.

Михаил Семенович настойчиво рекомендовал Нессельроде приложить все усилия для скорейшего восстановления мира. Вскоре после этого Воронцов отослал письмо и самому императору: Всеми возможными средствами он пытался уговорить Николая I прекратить войну. “Одна надежда на Бога и на Вас, всемилостивейший государь, – писал князь, – что до такого явного разрыва между нами и западными державами Вы не допустите”. Однако император считал, что после победы под Синопом ни на какие уступки идти нельзя, так как, по его мнению, это “было бы несогласно с достоинством России”. Стало окончательно ясно, что война с Англией и Францией неминуема и что театром боевых действий станет черноморское побережье России. Князь Воронцов прекрасно осознавал, что ему в его преклонном возрасте, да еще в болезни просто не справиться с навалившимися на него задачами. Постоянно волнение и нервное напряжение усугубляли положение. Михаил Семенович получает разрешение от императора уйти на 6 месяцев в отпуск “для поправления расстроенного здоровья”. Перед отъездом за границу Воронцов счел необходимым позаботиться о сохранности своих архивов в имениях на берегу Черного моря: в Одессе и в Алупке (художественные ценности были также эвакуированы). И его опасения оказались не напрасны. 14 апреля началась бомбардировка Одессы, и имение князя пострадало от нескольких ракет. Уже находясь на излечении в Германии, Воронцов узнал о высадке иностранных войск в Крыму, осаде Севастополя и начале варварского ограбления поместий Южнобережья (хотя его Алупкинский дворец стал исключением и не был тронут английским десантом).
Осада Севастополя воспринималась Михаилом Семеновичем очень тяжело не только потому, что он любил этот город, но и в связи с участием в обороне его сына Семена (в августе 1855г. тот был тяжело ранен). Вообще, личный характер, который носила Крымская война для князя Воронцова, нельзя упускать из виду, хотя князь и не был из тех, кто прятал своих детей от пуль. Усугублялось положение и тем, что на вражеской стороне у князя был близкий родственник – его племянник, сэр Герберт Сидней Пемброк, занимавший в то время в Великобритании пост военного министра. И факт, что сын его сестры и его родной сын (по сути, двоюродные братья) стали в одночасье врагами, сильно его печалил. Однако, как и для любого настоящего государственного деятеля, для Воронцова личный мотив неизменно отходил на второй план. Если он и ратовал за прекращение войны, то уже явно не ради успокоения своих семейных переживаний.
В 1854г. князь Воронцов, прекрасно понимая, что на Кавказе и в Крыму – в самом эпицентре войны – необходимы теперь более энергичные, чем он, и полные сил люди, подает в отставку, а после лечения за границей, которое, увы, только усугубило болезнь, приезжает в С.-Петербург. Но и там он продолжает самую активную деятельность. 18 ноября 1854г. Воронцов по своей личной инициативе встречается с Николаем I и вновь поднимает вопрос о мире. Это была их последняя встреча. Три месяца спустя император скончался, так и оставшись непреклонным в своем убеждении о необходимости продолжения войны.

Новый император России, Александр II, с самого начала был склонен к заключению мира, но дело это было непростым. Война зашла слишком далеко. Подготовка проекта мирного договора началась в конце 1855г., а в январе 1856г. – его окончательное обсуждение. Император дважды созывал собрание наиболее влиятельных и знающих лиц государства для того, чтобы вынести окончательное решение по вопросу Крымской войны. В их числе были: великий князь Константин Николаевич (дядя императора), канцлер Нессельроде, военный министр князь Долгоруков, бывший посол России в Австрии Мейендорф, графы Орлов, Киселев и Блудов и, конечно, он – неизменный участник совета – князь М.С.Воронцов. Из всех единственным сторонником продолжения войны был граф Блудов, поэтому можно считать, что практически весь совет пришел к единому решению о заключении мира, которое подытожил Воронцов такими словами: “Сколь ни тяжелы для нас настоящие его условия, но продлением войны мы не получим лучших. Напротив, по всем признакам следует предвидеть мир еще более унизительный, который на долгие годы ослабит Россию неисчислимыми потерями территориальными и денежными. Опасности отторжения подвергнутся Крым, Кавказ и даже Финляндия и Польша. Ввиду того, что борьба, дойдя до известного предела, непременно должна прекратиться, лучше не доводить дело до крайности и заключить мир, прежде, чем мы будем к тому вынуждены полным истощением наших сил и пока еще возможно сопротивление”.
Много делал князь Воронцов для привлечения на свою сторону общественного мнения. Он писал и рассылал письма-воззвания всем влиятельным и культурным людям Москвы и С.-Петербурга, взывая к поддержке, благоразумию и необходимости победы мира над войной. Были, конечно, и злые языки, которые говорили про князя и его единомышленников, что, дескать, “продолжение войны угрожало их карману в России и в Англии, родственной им по деньгам, духу и крови”, но это была всего лишь ограниченная группа славянофилов, бездумно продолжавшая настаивать на “разгроме Европы”.

По иронии судьбы, последние годы жизни князя Воронцова, которые он намеревался посвятить отдыху, были отмечены самой бурной его деятельностью и заботами о судьбе России, которая тревожила его никак не менее, чем будущее его сына и племянника, ввергнутых жестокой действительностью в эту войну. И заботы его оказались не напрасными, хотя и потребовалось три долгих года, чтобы убедить правительство в бессмысленности гибели русских солдат и офицеров. Мир наконец был подписан 18 марта 1856г. России пришлось пойти на некоторые уступки, однако проигрыш не был разгромом.
26 августа состоялась пышная коронация Александра II, на которой князь Воронцов хотя и очень хотел, но не смог присутствовать по состоянию здоровья. Наоборот, к нему, больному, прибыли домой великие князья и сообщили о присвоении Михаилу Семеновичу звания фельдмаршала. Труды князя Воронцова наконец были вознаграждены.
Автор: Самарина (информация из опубликованных материалов Алупкинского дворца-музея).
Фото: www.odessa.ua
www.next.feb-web.ru