Собрание картин при жизни художника постоянно обновлялось, так как его работы отправлялись на выставки в крупные города России и за границу. После смерти И.К. Айвазовского картинная галерея по его завещанию становится собственностью города, в котором он родился и творил большую часть жизни. В дар Феодосии перешли 49 картин кисти прославленного мариниста. В течении многих лет экспозиция музея не пополнялась.

В настоящее время Феодосийская картинная галерея является сокровищницей реалистического искусства, подлинным очагом культуры. Здесь собраны самые крупные коллекции произведений И.К. Айвазовского, К.Ф. Богаевского, М.П. Латри, М.А. Волошина и других мастеров искусства, в том числе и старых заподноевропейских мастеров.

Музей насчитывает более 8 тысяч предметов основного фонда.

Главное сокровище музея – коллекция живописных и графических произведений И.К. Айвазовского, которая насчитывает 416 работ. В ней представлены все периоды творчества художника. К лучшим полотнам следует отнести “Неаполитанский залив в лунную ночь” (1842), “Море” (1853),  “Буря на Северном море” (1865), “Солнечный день” (1884), “Среди волн” (1898)  и другие.

В первых залах экспозиции экспонируются картины великого мариниста, в последующих – произведения его учеников, современников и последователей, продолжающих живописные традиции И.К. Айвазовского.

Воду Иван Константинович изображал так, что по свидетельству двух купцов (героев рассказа А.П. Чехова): утку пускаешь- бросается плыть!

Адрес музея: г. Феодосия, ул. Галерейная, 2.

Related Posts:

• Отзывы поэтов и писателей о Крыме
• Хурма как она растет и с чем её едят?
• Караимы и караимские кенасы Крыма
• Веломарафон вокруг СССР – интервью с Виктором Лозовиком!
• Пещерный город Бакла
• Последний пейзаж в жизни художника Федора Васильева
• Аквапарки Крыма

Надпись над частицей мощей Св.Владимира в храме в Херсонесе.

Своим ландшафтом горный Крым сильно напоминает Афонский полуостров в Греции, и поэтому христиане его часто называют Малым Афоном. А пещерный тип монастырей, которым он изобилует, появился, исходя из условий мест, именно в Тавриде, и только позже был перенесен на Днепр, в Киев (знаменитые Лаврские «печеры») и другие места Руси. Так что фактически «родословная» их началась в Крыму, в седой старине, которая просияла всему православному миру подвигами благочестия целого сонма монахов, смиренных отшельников и пещерников.

Херсонес и крещение Руси

На ранней заре христианства, с прибытием в Таврику в Iв. святого апостола Андрея Первозванного, святителя Климента Римского (см.статью на нашем сайте) и их учеников, была здесь основана и утверждена Православная церковь. Например, к 212 году историки относят основание г.Сурожа (Судака), вокруг которого было устроено сразу семь монастырей. В Херсонесе и его пределах поочередно подвизались семь святителей (их так и называют: семь херсонских святителей).

Владимирский собор, мыс Херсонес, Крым

Именно этим подвижникам приписывается основание пещерных обителей на Таврической земле, остатки которых сохранились доныне в разных уголках горного Крыма. Одни из них расположены на отдельных скалах, как то: Шулдан, Мармара (близ с.Терновки), Кыз-Кермен, Тепе-Кермен, Черкес-Кермен, Эски-Кермен. Встречались обители и близ городов: в Инкерманской (Святоклиментьевский) и Бахчисарайской (Успенский) скалах. Близ Севастопольской бухты на вершине горного выступа видны остатки старинной крепости Каламита и пещерного города Инкермана. У подножия горы приютился монастырь, возникший из пещерного храма. Эта древняя церковь была иссечена в скале самим святителем Климентом Римским, учеником апостола Петра, сосланного в Таврику из Рима за его христианско-проповедническую деятельность. Трудами Св.Климента и его учеников в Инкермане было устроено 75 храмов! Но из них к нашему времени осталась лишь одна церковь с двумя приделами: во имя апостола Андрея Первозванного и св.Мартина Исповедника – усердного защитника христианства (в 655г. он скончался здесь, в одной из инкерманских пещер, и был погребен в пещерном храме). Это старейший из всех храмов на Руси, и святыня эта была возобновлена стараниями архиепископа Херсонского и Таврического Иннокентия (Борисова) в 1852 году.

Инкерманский монастырь был и остается колыбелью христианства Тавриды. Именно отсюда стал впервые распространяться свет Евангельского учения. Здесь утвердили церковь Христову ее сильнейшие благовестники, отсюда проистекали христианские идеи добра, правды и любви к ближнему между тысячами язычников. Святитель Василий Великий выписывал из Инкермана в Каппадокию мощи святых мучеников. Здесь святые братья Кирилл и Мефодий проповедовали, обучали славянской письменности и прививали благочестие местным жителям и отсюда они повезли далее Евангелие и Псалтирь уже «руськыми письмены писаные». Здесь же они чудесным образом обрели мощи св.великомученника Климента Римского.

Неподалеку от Севастополя, у Балаклавы, на мысе Фиолент («феоленд» — означает «Божья страна») стоит Балаклавский Георгиевский монастырь, праздновавший свое тысячелетие (!) в 1891г. Здесь была устроена пещерная церковь еще во времена апостольского шествия по Таврической земле Андрея Первозванного, сохранившаяся до IXв. и послужившая основанием Георгиевскому монастырю в 891г. греческими мореплавателями, только молитвами к св.Георгию Победоносцу спасшимися от кораблекрушения. Увы, до наших дней сохранились лишь остатки величественного архитектурного ансамбля из трех храмов, некогда стоявших на этом благословенном месте… Но и здесь весной 1993г. состоялось богослужение, и на скале, на прежнем месте, был воздвигнут святой Крест (см.статью на нашем сайте).

И не мудрено, что эти святые земли стали местом крещения князя Владимира и отправной точкой христианского православия на всю Русь. Вот еще одна славная обитель – Херсонесский монастырь во имя святого равноапостольного князя Владимира, крестителя и просветителя Руси. Именно отсюда, из Херсонеса, христиане провожали ученика Христова апостола Андрея Первозванного для дельнейшей проповеди скифам. Семь священномученников украсили этот древний город своими именами. На улицах этого города пострадал за Христа святитель Климент. Здесь томился в ссылке святой митрополит Георгий Мителенский и жил в изгнании преподобный Иосиф Песнописец; тут Евстатий с 50-ю мучениками пострадал за веру. И именно этому городу предстояло прославиться в истории Руси и ее Православной Церкви. Здесь, на месте подвигов апостолов и святителей, мучеников и преподобных в конце Хв. принял Святое Крещение и Таинство Брака святой князь Владимир, и отсюда воссиял нетленный свет благодати Божией на всю Русь.

Крым, Херсонес

В 1848г. известным русским археологом графом А.Уваровым в ходе раскопок было открыто на городской площади несколько древних храмов. Была найдена и базилика (крещальня), в которой принял крещение князь Владимир. Потом здесь же был построен храм во имя Семи священномученников, а затем возведен монастырь с четырьмя храмами, главный из которых был освящен во имя святого князя Владимира. Этот храм был собственноручно заложен 23 августа 1867г. Императором Александром II. Церковь венецианского стиля имела крестообразную форму и была выстроена из инкерманского белого камня на массивных гранитных ступенях. Множество колонн из итальянского мрамора придавали этому самому большому собору Крыма особо величественный вид. На нижнем его этаже располагался храм в честь Рождества Богородицы, а в нем была стена, оставшаяся от той древней крещальни, в которой крестили св.Владимира; стена и жертвенник в алтаре так же оставались от прежней церкви. Увы, долгие годы советского времени храм стоял разграбленным и оскверненным (а во время Великой Отечественной войны он был к тому же и очень сильно разрушен).

Лишь в 2001г. собор Св.Владимира был вновь освящен, а к 2006г. – значительно восстановлен и теперь в нем, как и раньше идут богослужения. В связи с этим хочется немного подробнее остановиться на месте и времени крещения князя Владимира, ибо по этому поводу историками до сих пор ведутся споры, и, как минимум, существует две версии. Первая (и самая основательная) восходит к летописному свидетельству преподобного Нестора о том, что в 988г. князь Владимир, совершив набег на Херсонес Таврический (Корсунь), вынудил Византию выдать за него принцессу Анну, и когда она прибыла, крестился и венчался с нею. При этом крестилась и дружина князя. После этого князь Владимир с женой, дружиной, греческим духовенством прибыл в Киев, где в том же 988г. на Днепре было положено начало крещению русичей. По второй версии, высказанной профессором Е.Голубинским более ста лет назад, но до сих пор имеющей своих приверженцев, место крещения считается до сих пор неизвестным, а время его набега на Херсонес – 990г. (Это третий год после крещения. Но зачем тогда, казалось бы, князю Владимиру было нападать? Махать после драки кулаками). Основным аргументом в пользу такой версии считается некое сообщение из письменных источников о нападении на Херсонес в 990г. «тавроскифов»… Но ведь таким именем византийцы называли никак не русичей, а многоязыкое население Тавриды. Так что согласно летописям (а также другим русским, арабским и армянским источникам) и вероятнее всего дело обстояло так. В 986г. (или 987) соправители-императоры Византии Василий II и Константин обратились к князю Владимиру за военной помощью, так как на ту пору войско Византии было разгромлено болгарами (мятежный полководец Варда Склир с арабами вошел в пределы империи). Не мешкая, по договору с Византией князь Владимир в том же году отправляет войско в распоряжение империи, после чего требует исполнения второй части договора – выдачи за него замуж сестры Василия и Константина – Анны. Но в ответ князь слышит обидное ему, но вполне справедливое требование: «Крестись, и тогда пошлем сестру свою к тебе», ведь условия договора (так говорят летописные источники) с самого начала предусматривали это обстоятельство. Тем не менее, со стороны русичей начинаются препирательства: Владимир настаивает, чтобы сначала прислали Анну, а потом он крестится, Византия же стоит на своем. Но при этом шеститысячное войско русских находится в непосредственной близости от Константинополя и лишь пока на стороне Византии… От него фактически зависит судьба империи и Владимир решает, что такой момент вряд ли еще представится. Кто знает, как могут повернуться дела, если с его помощью Византия воспрянет? А вдруг передумают императоры «родниться» с ним? Князь решает всерьез заявить о себе, но сначала косвенным примером, захватив византийское крымское владение – Херсонес. И вот уже в начале 988г. из взятого города в Константинополь спешит грозный ультиматум: «…Если не отдадите ее (Анну) за меня, то сделаю столице вашей то же, что и этому городу». И Византия, так долго не желавшая кровно соединяться с язычниками-русами, уступает. Царевну Анну отправляют в Херсонес, но со священниками, иконами и церковными книгами, ибо крещение все равно остается непременным условием. И все происходит летом 988г. здесь же, в Херсонесе: князь Владимир крестится вместе со своей дружиной, после чего сразу венчается с Анной.
Так что по совокупности исторических и летописных отечественных и зарубежных сообщений местом крещения святого князя Владимира несомненно является: Крым, Херсонес, 988г. от рождества Христова.

P/S Известных пещерных монастырей в Крыму насчитывается около 20-ти. Они являют собой образец пещер афонских отшельников, которые на недоступных склонах гор устраивали свои каменные келии и добровольно несли подвиг непрестанной молитвы за весь мир. Часть из них была восстановлена в те времена, когда полуостров вошел в состав Таврической губернии Российской Империи:

• Балаклавский (Георгиевский), основан в 1794г. близ Севастополя;
• Инкерманский (Святого Климента), осн. в 1850г. у Севастополя;
• Бахчисарайский (Успенский), основан в 1850г. под Бахчисараем;
• Херсонесский (Владимирский монастырь), осн. в 1850г. близ Севастополя;
• Косьмо-Дамиановский, осн. в 1854г. в лесу близ Алушты;
• Кизилташский (Стефана Сурожского), осн. в 1856г. у д.Отузы близ Судака;
• Катерлезский (Георгиевский), осн. в 1859г. под Керчью;
• Топловский (Троицко-Параскевиевский), осн. в 1864г. у д.Топлы перед Карасубазаром
  (нынешним Белогорском).

Из них пять мужских и один женский (Топловский) восстановливаются уже в наши дни. О них читайте отдельные статьи на нашем сайте.

Автор: Самарина (исп. мат. статей Протоиерея Георгия Северина и архиепископа Ионафана).

Related Posts:

• Магнуп-Кале
• Алупка, Воронцовский дворец
• Крымский Титан – завод по производству двуокиси титана
• Легендарная певица Надежда Плевицкая и Ялта
• Бархатный сезон в Судаке
• На машине от Москвы до Солнечной Долины
• Казантип – Лисья Бухта – Новый Свет – 2004

С 1897 по 1909гг. Аня Горенко жила на морских берегах вокруг Севастополя – от Балаклавской бухты через мыс Фиолент и Георгиевский монастырь наверху, древний Херсонес, Графскую пристань до Екатерининской улицы, на которой стоял и стоит дом Антона Горенко – Аниного отца. Немалый срок: с восьми и до двадцати лет – почитай, значительную часть детства и всю юность, до самого замужества. И если учесть, что, проживая свою взрослую жизнь, мы все время невольно проецируем все происходящее с нами на наши детские и юношеские воспоминания, представления и мироощущения, то не являются ли эти ранние годы определяющими, то есть главными… Если так, то вполне резонно считать, что и личностью, и известной поэтессой – будущей «Анной всея Руси», как назвала ее потом Марина Цветаева, Анна Ахматова стала именно здесь, в Крыму. Да собственно, здесь же в 11 лет она и начала писать… И стихи, и свою автобиографическую прозу. Позднее Анна Андреевна говорила, что она сама, как и все ее литературное поколение, произошла, по сути, из Иннокентия Анненского – ее и Колиного (Гумилева) учителя русской словесности, директора гимназии и преподавателя в Царском селе. Но с ее же слов: «Царское было зимой, Крым – летом»…

Портрет Анны Ахматовой

1897 год. После смерти их младшенькой Иры (в 4 годика от туберкулеза мозга), перепуганные родители, опасаясь и за их здоровье, отправляют старших дочек – Инну и Анну (одной 13 лет, другой – 8), почти самостоятельно к тете Маше Горенко в теплый Крым из холодного и сырого петербургского климата. Из Царского Села, где они жили всей большой семьей – в солнечный, просоленный морскими ветрами Севастополь. Что могло быть лучше для их ненаглядных девочек? Там в Севастополе, на Екатерининской, живут родные тетки по отцу и еще одна дальняя родственница, гречанка по национальности. Это с ней Аня регулярно будет ходить в Греческую церковь у базара, а также в Свято-Георгиевский монастырь на Фиолент, что над Балаклавой. Там же на горе, неподалеку от монастыря, на все лето была снята хибарка (иначе и не назовешь тот убогий домишко). Но зато там был чистейший воздух, оттуда была видна вся балаклавская бухта, маяк на Форосе, а вокруг – море полыни…

«И назвал мне четыре приметы страны,
Где мы встретиться снова должны:
Море, круглая бухта, высокий маяк,
А всего непременней – полынь…
И как жизнь началась, пусть и кончится так…»

Но эти строки будут написаны уже потом, в 1916г. А пока это лето было первым, проведенным сестричками в Крыму. Все было в новинку, да еще в доме неподалеку на полтора месяца поселился известный художник-баталист В.Верещагин с женой и двумя детьми… Нужно было видеть восторг впечатлительной до обмороков Аннушки, когда из Севастополя в бухту неожиданно прибыло целых шесть военных кораблей, с которых шлюпками в один миг к берегу были доставлены восемь незабываемо великолепных в своей белоснежной с золотом форме морских офицеров. В монастыре было всполошились, но тут же успокоились, когда узнали, что таким манером лично контр-адмирал Черноморского флота А.К.Сидененер решили навестить своего однокашника по Морскому корпусу – Верещагина.

1898 год. И этим летом снова сестер отправили в Крым, в Севастополь, к Черному теплому морю. И повзрослевшая на год «дикая девочка», как ее там называли, с повадками мальчишки, снова бегала босиком и без шляпы, бросалась с лодки в море, купалась с утра до вечера (даже во время шторма!), «загорала до того, что сходила кожа», бегала к рыбакам, чтобы вместе с ними жарить и уплетать вкуснющую камбалу, слушая их необыкновенные истории. А еще местные обращались иногда к ней с необычной просьбой: она «чувствовала воду» и умела безошибочно указать место, где надо рыть колодец… Недаром потом в Фонтанном доме ее называли Акумой – колдуньей. Но вот лето закончилось, и пора было отправляться в Царское Село. Нужно было спешить – той осенью Анне предстояло поступать в гимназию.

А на будущее лето снова в Севастополь и Балаклаву, ставшими уже совсем родными. Потом, с 1901г., появилась возможность приезжать в Крым всей семьей. Андрей Антонович Горенко служил уже членом Государственного совета по управлению торговым мореходством в Петербурге. При таком значительном чине не положено было снимать дешевое жилье. Вместо «хибарки» в тот год сняли настоящую дачу в Стрелецкой бухте под названием «Отрада». А в 1903-1905гг. это уже была одна из известных и дорогих дач Шмидта в Карантинной бухте Севастополя, где собиралось солидное общество приезжих и почти весь севастопольский бомонд. В то время Анне было 16 лет. А за два года до того, в 1903 году, в Сочельник, в Царском Селе они познакомились и подружились с Колей Гумилевым…

Однако 1905 год начался с несчастий. От чахотки умерла сестра Инна. Она к тому времени уже успела закончить Высшие женские курсы в Петербурге, сама была филологом и была замужем за филологом – Сергеем фон Штейном. Это с ней лето за летом Аня неразлучно проводила в Крыму. И это с ней, с Инной, они внешне были так похожи…

Портрет Ахматовой 1922 год

Вторым несчастьем был уход отца из семьи к другой женщине – вдове адмирала. Инна Эразмовна с оставшимися четырьмя детьми – Андреем, Анной, Ией и Виктором – вынуждена была уехать в Крым, в Севастополь. Но жить там все же было довольно дорого, а с деньгами дела обстояли неважно. Пришлось к осени перебраться в Евпаторию. Этот городок считали захолустьем, но там гораздо дешевле можно было снять жилье. Предпоследний класс гимназии Аня проходила самостоятельно дома с маминой помощью. Грустно, тоскливо, неуютно… Аня от безысходности даже пыталась вешаться: «… гвоздь выскочил из известковой стенки. Мама плакала, а мне было стыдно…», как писала она потом.

Больше года они в Евпатории не выдерживают. 5 сентября 1906г. брат Андрей по приглашению Н.Гумилева едет в Париж, в Сорбонну. Мама с Ией и Виктором – в Севастополь. Аня – в Киев, к маминым сестрам Стоговым. Ей нужно заканчивать последний класс гимназии. Ее друг Коля Гумилев учится уже третий год во Франции, «проходя университеты европейской культуры», и без конца пишет письма в Киев с объяснениями в любви и беспрестанными «предложениями руки и сердца». «Люблю ли его, я не знаю, но, кажется, что люблю… и верю, что моя судьба быть его женой», – так пишет Анна в феврале 1907г. Сергею фон Штейну, но чувствует себя при этом в Киеве ужасно: «Здесь душно! Скорее бы кончить гимназию и поехать к маме… или в Петербург, к жизни, к книгам. Но я вечная скиталица по чужим, грубым и грязным городам, какими были Евпатория и Киев… Живу отлетающей жизнью так тихо, тихо».

Но вот наконец-то гимназия окончена, и Аня едет к своим родным – к маме, сестре и брату в Балаклаву. Из Евпатории они перебрались туда, но «еле сводили концы с концами». В тот год Аня очень сильно болела: плеврит, бронхит, хронический катар – все одно за другим. Боялись туберкулеза, но все обошлось. В сентябре в Балаклаву приезжал Николай Гумилев, и они с Анной сильно поссорились (а обвенчались потом, лишь через три года, 25 апреля 1910 года в Никольской церкви под Киевом; свадебным подарком Николая «его Аннушке» было путешествие а Париж). Так что 1907 по 1909гг. жили то в Балаклаве, то в Севастополе, но на этом крымская жизнь Анны закончилась. Она поступила в Киеве на юридический, а потом замужество, Париж, потом Петербург и Царское Село, а также Слепнево – имение матери Н.Гумилева. И первая поэтическая слава, когда в 1912 году вышел ее первый сборник стихов «Вечер», сделавший Аню Горенко буквально в один день прославленной поэтессой Анной Ахматовой.

А потом началась Первая Мировая война… Муж ушел добровольцем на фронт, свекровь продала дом в Петербурге, забрала внука «Гумильвенка» (сын Лев родился у Анны в 1912г.) и уехала с ним в Слепнево. Анна, не зная, куда себя деть, отправляется осенью 1916г. в город своего детства – в Севастополь (тем более что там снова живут мама и сестра Ия; младший братишка Виктор после окончания петербургского морского корпуса ушел на миноносце «Зоркий» у них на глазах от Графской пристани в сторону Констанци, на румынском фронт). Поселилась на сей раз Анна Андреевна на реке Бельбек (ныне п.Любимовка), за Севастополем, в доме одной ее хорошей знакомой.

…По-новому, спокойно и сурово,
Живу на диком берегу.
* * *
Не верится, что скоро будут Святки.
Степь трогательно зелена.
Сияет солнце, лижет берег гладкий
Как будто теплая волна…
* * *
По неделе ни слова ни с кем не скажу,
Все на камне у моря сижу,
И мне любо, что брызги зеленой волны,
Словно слезы мои солоны.
Были весны и зимы, да что-то одна
Мне запомнилась только весна…

Эти строки были написаны Анной Ахматовой в конце декабря 1916 года, в Севастополе, где была она последний раз в жизни.

P.S. Ее брата Виктора революция застала в Севастополе. Думали, что его расстреляли, как многих на Малаховом Кургане, но он выжил. Сестра Ия скончалась от туберкулеза на руках матери здесь же в 1921 году. Виктор вместе с Инной Эразмовной сначала из Севастополя уехал на Камчатку, но затем мама вернулась к своей сестре под Винницу, где и скончалась в 1930г. А Виктор через Китай уехал в Канаду и США (в 60-е годы он с сестрой Анной обменялся несколькими письмами). Муж Николай Гумилев был расстрелян в 1921 году. Сама Анна Ахматова (1889-1966 гг.) дожила до 77 лет. Сын Лев Гумилев стал известным историком.

Автор: Самарина (благодаря публикациям Т.Мяздриковой).

Related Posts:

• Судакская крепость средневекового Крыма
• Галерея Айвазовского – картины великого мариниста
• Веломарафон вокруг СССР – интервью с Виктором Лозовиком!
• Один из первых художников Крыма Фридрих Гросс
• Ботаническая экскурсия на горный массив Демерджи
• Самые интересные растения и ландшафты Крыма
• Архиепископ Лука Войно-Ясенецкий и его музей в Симферополе

Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми послушное ветрило,
Волнуйся надо мной, угрюмый океан.
Я вижу берег отдаленный,
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда
Стремлюся я…

Так в своем письме брату писал 20-ти летний Александр Пушкин в конце августа 1820г. по прибытии ранним утром из Феодосии в Гурзуф. Почти три недели, проведенные там, стали, по словам самого поэта, «самыми счастливыми днями» его жизни и заняли, несомненно, значительное место в его душе, ибо по прошествии даже десяти лет, работая над «Странствиями Онегина», он с прежним чувством и волнением, как будто в тот самый день, пишет:

Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор,
Долин, деревьев, сел узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар…
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, муза! Прошлое забудь.

Давайте сегодня побываем в тех местах и попробуем найти дом, где в Гурзуфе жил в то лето Александр Пушкин. Для этого, правда, придется проникнуть на территорию санатория им.А.С.Пушкина (вот бы он подивился!) и в самой глубине его найти дом с мемориальной табличкой, которая действительно подтвердит проживание в нем известного поэта.

Пушкин в Гурзуфе, картина Айвазовского

Дом этот, вполне обычный сегодня и претерпевший за многие годы значительные изменения и перестройки все стоит, хотя вряд ли его узнал бы сам Пушкин. Тогда же, в 20-х годах XIXв., это было совершенно необычайное здание, достаточно подробно описанное И.А.Муравьевым-Апостолом, побывавшего в нем буквально через месяц после отъезда Пушкина: «Огромное здание состоит из крылец и переходов, с навесом вокруг дома, а внутри из одной галереи, занимаемой все строение; исключая четыре небольшие комнаты, по две на каждом конце, в которых столько окон и дверей, что негде кровать поставить. В этом и состоит все помещение, кроме большого кабинета над галереей под чердаком, в который надобно с трудом пролезть по узкой лестнице».

Этот «воздушный дворец», казалось бы так мало приспособленный для жилья и летнего отдыха, тем не менее всегда был радушно открыт для всех приезжих, а принадлежал достаточно известному тогда не только в Тавриде, но и в России, а так же во Франции человеку – герцогу Ришелье (см.статью о нем на нашем сайте). Тогда этот дом был одним из первых европейских строений в Крыму со времен его завоевания Екатериной и гордо возвышался на береговом склоне среди яркой зелени в устье речки Авинды в прекрасной Гурзуфской долине, меж отрогами Яйлы и Медведь-горой. Непонятно где и как, но в этом наполненном почти лишь только одним воздухом доме многочисленные его гости все же умудрялись расположиться. Таким же чудом расположилось в тот раз и семейство генерала Н.Н.Раевского, вместе с которым, как известно, прибыл в Крым и Пушкин. Можно предположить, что, скорее всего, в большом кабинете под крышей поселились все барышни – Екатерина, Софья, Мария и Елена (вместе с гувернанткой), а в остальных четырех жилых комнатках внизу заняли сам генерал Николай Николаевич Раевский, его супруга Софья Алексеевна, француз Фурнье, доктор Е.П.Рудыковский и, наконец, Николай Раевский-младший со своим другом Александром Пушкиным.

Чем занимались? А чем занимаются обычно на отдыхе у моря? Гуляли по окрестностям, купались, плавали на лодке… По воспоминаниям Раевских, часто беседовали о литературе, перечитывали Вольтера, Байрона, Шенье, античных авторов (брали старинные книги из библиотеки хозяина), занимались английским языком. В одном из писем сам же Пушкин и писал: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского lazzarone. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря – и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание в Юрзуфе оставило у меня в памяти» (на старинных изображениях Гурзуфа видно, что возле дома Ришелье росло несколько кипарисов, все тогда достаточно молодые и невысокие; сегодня это огромные деревья, каждому около двухсот лет, но который из них «пушкинский кипарис», пожалуй, и не догадаться).

Это письмо кажется, пожалуй, не слишком-то и восторженным… Однако нужно вспомнить, что молодой поэт прибыл в Крым от берегов Невы «изгнанником», разочарованным в жизни и обуреваемым сложными чувствами тоски, обиды, обмана лучших надежд и ожиданий, но сам «прелестный край», а также вдруг проснувшаяся любовь к одной Прекрасной Даме явились бальзамом для душевных его ран. И определенно именно здесь в Гурзуфе случился с ним тот «целительный переворот», когда вновь вернулись к поэту равновесие и воодушевление, душевный покой и желание творить. Возможно, тогда же была им написана поэма «Таврида», увы, затем почти полностью уничтоженная автором, не желавшим обнаружить тайну своей любви…

Памятник Александру Пушкину в Гурзуфе

Биограф Пушкина П.И.Бартенев так писал об этой важнейшей тайне жизни поэта: «К воспоминаниям о жизни в Гурзуфе несомненно относится тот женский образ, который беспрестанно являлся в стихах Пушкина, чуть только он вспомнит о Тавриде… Но то была святыня души его, которую он строго чтил и берег от чужих взоров, и которая послужила внутреннею основою всех тогдашних созданий его гения. Мы не можем определенно указать на предмет его любви: ясно, однако, что встретил он его в Крыму и что любил его без взаимности». Не поэтому ли сам Пушкин упорно умалчивал почти обо всех событиях своего пребывания в Гурзуфе?.. Некая дымка таинственности окутывает круг общения поэта в эти недели. Твердо, по документам, мы знаем лишь о Раевских. Пушкин отдал дань благодарности и любви всему замечательному семейству. О генерале и всех его родных он писал: «…человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Все его дочери – прелесть, старшая – женщина необыкновенная…». Но были ли еще какие-либо знакомые у поэта в Гурзуфе? Предположительно называют два семейства, связанных с Раевскими родством и жившими неподалеку от Гурзуфа. Первое – это брат крестницы генерала Раевского Анны Ивановны, Александр Иванович Крым-Гирей, живший в своем имении Суук-Су в полутора километрах от дома Ришелье (здание также, увы, не сохранилось). Необходимо заметить, что он был человеком весьма примечательным: крымским татарином, но выросшим, получившим образование и воспитанным в Англии; в родном же Крыму с удовольствием занимался миссионерской и просветительской деятельностью среди местных жителей. Этот потомок крымского хана любил и хорошо знал полуостров и его историю; вполне возможно, что как раз его биографические воспоминания стали темой для написания Пушкиным в последствии поэмы «Бахчисарайский фонтан».

Другим же семейством, бывшем так же в родстве с Раевскими, была семья Андрея Михайловича Бороздина, бывшего Таврического губернатора (его супруга, Софья Львовна, была сестрой Раевского). Дача Бороздиных находилась в Кучук-Ламбате (ныне – территория санатория «Утес»), примерно в 15 верстах от Гурзуфа к востоку от Аю-Дага (Медведь-горы). Дача стояла на западной покатой стороне древнего мыса Плака, почти на берегу моря и напоминал более всего итальянский дом с круглой стеклянной галереей, покрытой куполом, где на просторном балконе обычно пили чай и наслаждались живописным видом. На берегу была устроена пристань с лодками, а вокруг разбит прелестный парк, полюбоваться которым, кстати, можно и сегодня в отличие от дома, к сожалению не сохранившегося. Кучук-Ламбат (ныне Малый Маяк) по праву называли тогда самым живописным местом на Южнобережье. По воспоминаниям современников, А.С.Пушкин бывал в этом чудесном местечке не раз и был довольно коротко знаком с обитателями дома…

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою – полубогиня грудь
Младую, белую, как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала…

И кто знает, возможно, тайной любовью Пушкина была одна из дочерей Бороздина – Мария или Екатерина?

Related Posts:

• Веломарафон вокруг СССР – интервью с Виктором Лозовиком!
• Уинстон и Клементина Черчилль в Крыму
• Демерджи — Кузнец-гора
• Ялтинский зоопарк «Сказка»
• На машине из Москвы в Коктебель
• Крымские горы, необычный взгляд
• Тайна «Императрицы Марии»

Пожалуй, самые известные его строки: «Я плачу с плачущим, со страждущим страдаю и утомленному я руку подаю…» или «Как мало прожито – как много пережито…»

А.П.Чехов о нем написал так: «Надсон гораздо больший поэт, чем все современные поэты, из всей молодежи, начавшей писать на моих глазах…»

Когда будете в Ялте, не поленитесь найти Бассейную улицу на Поликуровском холме, а на ней – дом 24. Дом небольшой, не отличающийся архитектурными изысками, но на нем есть мемориальная доска с высеченными словами: «Здесь жил и умер в 1887г. поэт Семен Яковлевич Надсон». Не знаю, говорит ли сейчас кому-нибудь что-либо это имя и упоминают ли сейчас о нем как о поэте на уроках литературы, но в советских школах старались не распространяться. Вот и у нас в Крыму о доме на Бассейной и о жившем в нем когда-то поэте не было особенно известно. И это понятно, поскольку ни «бойцом суровым», ни «барабаном эпохи», как некоторые, он не был… Его место скорее было среди так называемых «упадников» – Гумилева, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Есенина. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в 1962г., к 100-летию со дня рождения, в СССР даже вышло его полное собрание стихов в серии «Библиотечка поэта», но советская молодежь им определенно не зачитывалась. Однако было время в российской литературе, когда его не только читали, но знали буквально наизусть, первый томик его стихов был просто нарасхват, а потому издавался за очень малый срок 5 раз подряд!

Но вернемся к мемориальной табличке на доме №24, к словам «жил и умер» и в знак памяти и уважения к почти неизвестному сегодня поэту Семену Надсону обратимся хотя бы ненадолго к тем временам. Ялта стала его последним приютом – здесь больному поэту суждено было умереть, а перед этим предстояло прожить очень нелегкую и очень короткую жизнью – всего 24 года. Именно «предстояло», так как большая часть из этой жизни была гораздо более горестная, чем можно себе представить. «Жизнь одиночества, жизнь горя и сомнений, – / Что пожалеть мне в ней и что благословить?» – увы, это слова самого поэта, но немногие за столь короткий срок успели прожить так же ярко и сделать так же много…

С.Я.Надсон родился 14 декабря 1862г. в Петербурге. Отец его был одаренным музыкантом, но «психическая болезнь» свела его в могилу, когда Семену было всего два года. Тогда они остались втроем: матушка, сестра Анна и он. Мама была очень красивой и добросердечной. Происходила из старинного дворянского рода Мамонтовых, хотя самому роду будто бы и не было особого дела до своих несчастных родственников. Начались мытарства… Антонина Степановна вынуждена была пойти работать гувернанткой в один богатый дом. Последовавший затем второй брак не принес ни счастья, ни облегчения ни ей самой, ни ее детям: второй супруг оказался также очень нездоровым человеком, пугавшим детей истериками и вспышками гнева, и покончившим жизнь самоубийством. Так что еще совсем маленьким Семен хлебнул немало горького, но между тем рос пытливым и умненьким мальчуганом. В 4 года научился читать и к 9 годам прочитал почти все книги в доме, а их было немало. Так же рано начал писать стихи. И тут снова горе – умирает мама, когда ему исполняется 11 лет. Теперь они с сестрой остаются круглыми сиротами. Два маминых брата не находят ничего лучшего, как разлучить их, взяв в разные семьи на воспитание. В своем дневнике мальчик пишет: «Как пусто то, что называют жизнью» – и это в 12 лет!

В гимназии Семену поначалу трудно: он слабый, но гордый, честный и справедливый. По доброте своей никому не может отказать в помощи, так что скоро все спешат к нему. А он после приготовления своих уроков, еще и пишет сочинения, чуть ли не всему классу, причем все разные и при этом хорошие (!) Ночами читает, пишет дневник. Видимо, неся в себе талант отца, очень любит играть на скрипке и фортепьяно; мечтает попасть в консерваторию. Вдруг в 15 лет влюбляется в сестру своего одноклассника Наталью. И она отвечает ему взаимным трепетным, девичьим чувством. Вот, кажется, и счастье пришло! В доброй, хорошей Наташиной семье юному поэту советуют попытаться напечататься. Несколько стихотворений он отправляет на свой страх и риск в журнал, и одно из них печатают! Тут же конечно мечты: буду печататься, первым делом на гонорары куплю часы и отдам починить скрипку; потом куплю американские коньки и постепенно стану приобретать книги всех русских классиков… Но снова жесточайший удар. От скоротечной чахотки внезапно умирает его любимая Наташенька. Свет меркнет в глазах, рвется из души вопль, рвутся стихи…

Ему нет еще и 17, когда он оканчивает, наконец, казенный кадетский корпус, куда из экономии отдал его дядя-опекун. Но и теперь Семена отправляют отнюдь не в консерваторию и не в университет, а снова за казенный счет в военное училище (единственное место, где ни за что не надо платить). Но куда ему в лагеря с его слабым здоровьем?! Занятия на плацу в холода в одних мундирах… Схватывает катар правого легкого (отсюда, видимо, и пойдет развиваться чахотка). Пишет в дневнике: «Я состарился, И состарился скверной старостью. Непосильная тяжесть… Порой мне кажется, что я не живу, а читаю книгу о том, как жил и страдал кто-то другой. Смерти я не боюсь, но жить так хочется!». Но пишет и стихи, и пишет много. Также много читает, а еще тут же в училище ставит спектакли, сам играет в них, поет в хоре юнкеров. Откуда столько сил?! Загонял себя до такой степени, что едва волочил ноги. Болезнь все более стала давать себя знать. Зато (о счастье!), Печатается в «Отечественных записках» у самого Салтыкова-Щедрина! И наутро вдруг просыпается знаменитым: восторженные отклики, одобрительные рецензии, предложения от других журналов одно за другим!

В сентябре 1882 Семен Надсон выходит из училища офицером – подпоручиком 148-го Каспийского полка, расквартированного в Кронштадте. Снимает небольшую комнатку, почти каждый вечер у него собираются друзья: споры, беседы, чтения, гитара, скрипка. Он красивый, общительный и добросердечный – весь в свою маменьку. Его любят, к нему тянутся и он, как обычно, всем помогает: кому советом, кому деньгами (когда может, причем безвозмездно). Ночами снова пишет, как будто боится не успеть… Так два года проходят в Кронштадте. Но без Петербурга он не может, часто туда выбирается, по любой погоде и любым попутными средствами. И всегда в тонкой шинели, отчего постоянно простужается. Не удивительно, что, наконец, летом 1883г. открывается туберкулез. Только потому и разрешили выйти в отставку. Шутит: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!». Теперь он свободен и тут же получает предложение работать секретарем в газете «Неделя». Но болезнь не отступает, о чем не жалобы, а лишь короткая запись в дневнике: «В 1884г. начал умирать. Затем – честь имею кланяться».

Друзья и Литературный фонд выделяют средства на лечение за границей, и Семен Надсон едет в Германию, Францию, Швейцарию, хотя замечает: «…Да не тянет меня красота этой чудной природы. Не зовет эта даль, не пьянит этот воздух морской…». И Пасха на чужбине ему совсем не понравилась: «Пасха бывает всюду, была она и в Ницце. Но Христос воскресает только в России. Слишком чопорны, слишком холодно-торжественны для нее сухопарые французы». Пока он за границей, дома, в марте 1885г., случается важное событие: выходит, наконец, посвященная любимой Наташеньке первая книжка его стихов! Читатели принимают ее с восторгом. Расходится она мгновенно. За последующие полтора года выдерживает 5 изданий! Это не шутка! Так многократно пока еще не издан ни один поэт!.. Как хорошо, радостно, но радоваться в полную силу не дает проклятая болезнь. Врачи из Парижа направляют в Берн на операцию – силы почти совсем потеряны. Но пишет: «Прочь, тени грозные, – неситесь мимо, мимо!» и рвется домой – в родной Петербург. Однако встревоженные доктора гонят поэта теперь в Крым и настоятельно советуют: не менее чем на всю зиму. Однако ни жить, ни тем более ехать нет средств, да и Семена мучает его долг Литфонду за предыдущую поездку. Он оказывается в Киеве, где очень удачно дает вечер поэзии. Зал буквально сотрясают овации, самого поэта на руках выносят на сцену, которая утопает в цветах! Его знают и любят. Многочисленные поклонники просят повторного концерта. С радостью соглашается и тут же из заработанных денег отдает долг, а остальное – раздает нуждающимся литераторам. Затем, конечно, обессилев, снова слег…

Только в сентябре 1886г. С.Надсону удается добраться до Ялты. После Ниццы она, конечно, кажется ему невзрачной. Какое-то время кочует по дешевым гостиницам, но к концу осени находит три маленьких комнатки на втором этаже в доме г-на Цибульского на Поликуровском холме (ныне ул.Бассейная, 24). Успокаивается, гуляет, дышит воздухом, выходит в море, постепенно восстанавливает силы, много работает, кроме стихов, пишет рассказы и повести. Лечится у известного ялтинского врача Ф.Т.Штангеева. И тут в Ялте получает радостное известие: его книжку стихов награждают престижной Пушкинской премией Российской Академии наук. Но она же и частично приблизит его конец, вызвав зависть и последующую травлю поэта со стороны одного очень нехорошего человека и бесталанного беллетриста и критика Буренина. Причем даже не о стихах ведет он речь, а не стесняясь в выражениях называет поэта «недугующим паразитом, представляющимся больным, калекой, умирающим, чтобы жить за счет частной благотворительности». Глумится также и над посвящением, и над личной жизнью Надсона. Это – новый удар судьбы. Больной поэт просит друзей вступиться за него. Сам порывается ехать и вызвать обидчика на дуэль. Но, увы, дни его сочтены. Сразу после всех этих событий у Надсона открывается туберкулезное воспаление мозга – самая мучительная форма смерти. Многодневная тяжелая агония: мучительные головные боли, бред, галлюцинации; когда приходит в сознание, молит Господа: «скорее бы, скорее…». Незадолго до этого написал завещание, по которому все свои труды передал Литературному фонду, которые потом позволили не только рассчитаться сполна за все «недугующему паразиту», но и создать весьма значительный фонд для поддержки талантливой литературной молодежи.

19 января 1889г. поэта Семена Яковлевича Надсона, успевшего прожить на свете всего 24 года, не стало. Отпевали его по православному обычаю в ялтинской церкви Св.Иоанна Златоуста, как подпоручика С.Я.Надсона, о чем есть запись в метрической книге. Затем гроб на пароходе «Пушкин» отправили в Одессу, а потом поездом в его родной Петербург. И в Одессе, и в Петербурге его встречали толпы молодежи, несли гроб на руках до самого Волкова кладбища. Могила Надсона находится в нескольких шагах от могилы Добролюбова, Писарева, Белинского. Здесь же потом хоронили еще многих и многих писателей и поэтов России, недаром эту часть кладбища стали называть Литературными мостками.

И, может быть, теперь вдруг появится у кого-нибудь желание взять томик стихов неизвестного ныне Надсона и, наугад открыв его, вдруг прочесть: «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,/ Кто бы ни был, не падай душой…».

Так будете в Ялте, найдите Бассейную, отнесите букетик цветов, а еще поставьте свечу за упокой раба Божьего Семена в храме, где почти 120 лет назад его отпевали, не очень счастливого, но очень талантливого и совсем еще юного.

Автор: Самарина (по материалам П.Дегтярева и П.Хорошко)
Фото дома Надсона в Ялте – photo.allcrimea.net, автор Игорь Данилов

Related Posts:

• Василий Мурава и его МИГ-17й
• Хурма как она растет и с чем её едят?
• Аквапарки Крыма
• Мыс Тарханкут – отдых на краю Крыма
• Легендарная певица Надежда Плевицкая и Ялта
• Subaru Impreza по маршруту Москва Евпатория
• Новый год в Крыму

Далеко не каждый житель маленького городка может похвастать, что о месте его рождения, о почти что его детстве или юности есть на свете не только повесть, но хотя бы малюсенький рассказик… О моем городе такая книжка есть! И она такая замечательная, что хочется поделиться ею со всеми, кто еще ее не читал: и с местными жителями, потому, что они сразу поймут мои чувства; и с теми, кто еще не бывал в Евпатории, потому что она с такой любовью описана автором, что не влюбиться в наш город у моря просто невозможно, хотя бы и заочно. И хотя в ней нигде не написано само слово «Евпатория», можете быть уверены на все сто, что это о ней! «В мае цвела акация. Она цвела долго, осыпая город белыми лепестками. Цветение акаций совпадало с началом курортного сезона. Как важные события передавались из уст в уста сообщения: открылись «Мойнаки», открылся «Дюльбер», открылась «Клара Цеткин»… Эти санатории всегда открывались первыми. На приморском бульваре появлялись первые отдыхающие. Улицы с каждым днем становились многолюднее. Приезжим сдавались лучшие комнаты. Они становились полновластными хозяевами города. Город менял свое лицо, делался шумным, нарядным, веселым. Открывались магазины, павильоны, рестораны. В Курзале выступали столичные знаменитости…». Ну, что скажете, не Евпатория?! То-то же…

46 лет назад в журнале «Юность» вышла повесть никому не известного тогда автора Бориса Балтера под легкомысленно-романтическим названием «До свидания, мальчики!». Но, несмотря на это кажущееся легкомыслие, в 1965г. она была напечатана уже отдельным изданием, а еще через год в Евпаторию прибыла столичная киносъемочная группа снимать фильм по повести непосредственно «на натуре», чем был произведен среди местных столпотворение и абсолютный ажиотаж. Даже те, кто слыхом не слыхивал ни о Балтере, ни о его «мальчиках» (а их было большинство), наперебой рассказывали соседям и знакомым об этой новости. Многие потом попали в кадры фильма в качестве массовки и зато уж будьте уверены, это были самые что ни на есть настоящие евпаторийцы на самых что ни на есть настоящих ее улицах – без обмана! И хотя в повести все ее события происходят в предвоенное время, город 60-х (особенно старые его улочки) был практически таким же, как в конце 30-х (ведь даже сегодня, в 2008-м, когда очень многое изменилось, Старый город по-прежнему узнаваем). Да, тогда почти все лето прошло в кино-событиях. Мальчишек играли сами еще совсем мальчишки, а теперь всем известные актеры Евгений Стеблов, Михаил Кононов, Николай Досталь. В Евпатории в те поры был свой очень хороший Народный театр, который каждую неделю давал почти профессиональные спектакли в Доме культуры на ул.Революции (бывшем кинотеатре «Красный партизан»). Почти всех актеров из него, конечно, пригласили участвовать в съемках (например, мама моего одноклассника, тетя Валя, просто здорово сыграла эпизодическую роль торговки).
А вот ресторанчик «Поплавок» на сваях в море пришлось заново построить, так как настоящий не выдержал когда-то военных обстрелов. Каменная тумба, стоявшая на углу Володарской и Пролетной (возле моей родной 6-й школы, где теперь располагается городское педучилище) покрылась вдруг невероятными афишами, сообщавшими о выступлении в Курзале «короля гавайской гитары Джо Данкера»… Согласитесь, что экранизации литературных произведений редко бывают удачными: всегда что-нибудь да не так, что-то не совпадает, с чем-то ты не согласен, а то и вовсе не такими виделись герои в книге. Но в этом случае буквально все попало «в точку»! Эту работу режиссера М.Калика, оператора Л.Пааташвили и композитора М.Таривердиева можно назвать по-настоящему идеальной. Уж поверьте евпаторийцам!.. Наверное, с такой же любовью и нежностью относятся москвичи к фильму «Я шагаю по Москве», как, несомненно, одному из лучших фильмов о Москве и самих москвичах.

Борис Балтер тоже приезжал во время съемок фильма в свой родной город. В 1962-м, после выхода повести, он буквально «проснулся знаменитым». Написал затем несколько рассказов, одну пьесу, начал писать автобиографическую повесть «Самарканд» (практически продолжение «Мальчиков»), но вдруг имя писателя исчезло со страниц журналов, перестали показывать и фильм, шедший до того, как говорили, «на первых экранах». Забыли напрочь, на долгие годы, как будто его и не было вовсе. И вряд ли бы это все случилось, будь он не таким хорошим человеком. Но разве может не очень хороший человек написать: «…Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности, самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что навсегда понял: нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе страны, в которой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично относиться к любимой женщине и к тем, что пулю, предназначенную тебе, перехватил своим сердцем…». И это написано просто и искренне, не для красного словца (когда прочтете книжку, сами увидите).
Он был очень скромным, но мужественным: в свои 22 года под Новоржевом командовал дивизионной разведкой, а в 23 – командовал полком; тяжело раненый выходил с товарищами из окружения. Тогда же стал коммунистом по убеждению. Но так же по убеждению в 1968-м подписал коллективное письмо-протест в адрес Л.Брежнева, выступив против политического процесса над литераторами Гинзбургом и Галансковым. За это его не только исключили из партии, но и мстительно отстранили от любимого дела и от читателей. По-настоящему честный человек, он не отрекается ни от матери (а он не отрекся от нее как от «врага народа» в пору своей юности), ни от своих товарищей. «Работать» с Балтером было бесполезно, пришлось его просто отстранить…
Многое в Борисе Балтере было от его Учителя – Константина Паустовского, которого он не просто уважал и который был любимым преподавателем многих в послевоенном Литературном институте. Там же учился и Шкловский, очень метко назвавший потом Паустовского «лоцманом жизни». Вот теперь все становится на свои места. У Паустовского так много чистоты, света и любви (хотя разве их может быть много?). У Балтера тот же свет и та же любовь… Недаром своих «Мальчиков» он посвящает Константину Георгиевичу Паустовскому.
В 1961г. в Калуге вышел составленный Паустовским сборник «Тарусские страницы», ставший тогда, в пору «оттепели», практически в один ряд со всеми вышедшими из-под советского контроля явлениями культуры. Его буквально разнес, не стесняясь в выражениях и задыхаясь от исступления, Никита Хрущев. Этот альманах мгновенно разошелся и стал уже тогда библиографической редкостью (из библиотек потом его, естественно, изъяли и уничтожили). Нетрудно догадаться, что в ряду его авторов был и Б.Балтер. И каков был этот ряд! Вигдорова, Винокуров, Казаков, Коржавин, Корнилов, Максимов, Окуджава, Самойлов, Слуцкий, Трифонов, Заболоцкий, Цветаева! Не пощадили никого. Попали под горячую руку и «евпаторийские мальчики» Балтера. В угоду «предводителю» один из рьяных литературных критиков предрекал им не много ни мало будущее предателей Родины (вот до чего можно договориться в излишнем рвении; впрочем, вполне возможно, что саму повесть он так и не читал).

Борису Балтеру было бы сейчас 90 лет, если бы его сердце не остановилось в 55. В Евпаторию он более не приезжал. В повести есть такие слова: «В юности все воспринимается острее и ярче. …Наверное, поэтому все эти годы я ни разу не побывал в нашем городе: я боюсь увидеть его другим. Он живет в моем сердце и памяти таким, как казался в юности, и остался таким, как бы теперь ни изменился его облик. Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности, самому лучшему из городов». В евпаторийской старой гимназии им. И.Сельвинского, в которой учился и сам Борис Балтер, один из ученических выпусков получил в подарок, как напутствие, по книжке, специально изданной к этому случаю. И очень хорошо и правильно было бы, если бы небольшие томики «До свидания, мальчики!» лежали всегда на прилавках наших книжных магазинов. Увы, кто за это теперь возьмется, ведь это не яркий путеводитель или набор видов Крыма, которые расходятся в сезон, как горячие пирожки. Но зато это ведь и не приторные, как рахат-лукум и бесконечные, как восточная песня, якобы крымские легенды (якобы – потому что подозрительно много их появилось за последнее время). А еще в наших киосках могли бы стоять кассеты и диски со старым добрым фильмом, снятым когда-то здесь, ведь он лучше всякой экскурсии покажет улочки, дома Евпатории и пляжи, какими они были (и каких, увы, уже нет). Но только уныния от этого фильма не будет, и агрессии не будет, и страха не будет, но будет светло и чисто…
Автор: Самарина (благодаря также Е.Никифорову).

Related Posts:

• Хурма как она растет и с чем её едят?
• Ласточкино гнездо – гармонии подвластно всё – даже стихия!
• Таврический национальный университет
• День Победы – 60 летие
• С Днем Победы!
• Карадаг – экскурсия на вулканический массив
• Предприимчивый крымчанин Андрей Седых

Начнем, пожалуй, с того, что к концу XIXв. Таврическая область по образованности населения стояла вровень со столичными, ибо располагала (и это всего лишь через сто лет со дня своего рождения!) таким количеством учебных заведений, какого и близко не имели другие губернии России. А к 1918 году в Тавриде только средних учебных заведений с полным курсом насчитывалось около 55 (и это не считая народных училищ и различных школ, каких только в одной Евпатории было 32 на 27тыс. населения!). Каждый год выпускалось до полутора тысяч выпускников, значительной части которых, конечно же, хотелось учиться дальше.

Таврический национальный университет им. В. И. Вернадского

Но не было в Крыму ни одного высшего учебного заведения, в котором можно было бы продолжить образование. Молодежь вынуждена была уезжать в Киев, Харьков, Москву, С.-Петербург, и, как правило, уже навсегда… Это было – во-первых. Во-вторых, в Крыму к тому времени накопился целый ряд научных обществ и учебно-воспитательных учреждений, как то: Никитский ботанический сад, биостанции в Севастополе и на Карадаге, астрономическая обсерватория в Симеизе, зоосад Фальц-Фейна в Аскания-Нова, естественно-исторический музей губернского земства, Институт физических методов лечения в Севастополе, Сакская и Евпаторийская грязелечебницы и еще многие другие, которые назрела необходимо объединить действительно научным центром, а кроме того – готовить для них специалистов. В-третьих, Крым характеризовался наличием многочисленных исторических и археологических памятников, а также особым географическим положением полуострова с мягким климатом, многообразным рельефом, и своим, во многом эндемичным (неповторимым) растительным и животным миром. Все это вкупе создавало прекрасные возможности по изучению и преподаванию многих предметов, так сказать, в естественных условиях. В-четвертых, на полуострове интенсивно развивались садоводство, табаководство, виноградарство, виноделие и другие направления сельского хозяйства, и они также требовали и специалистов, и новых сортов, и более совершенных методов. В общем, необходимость создания высшего учебного заведения в Крыму как центра по обучению просвещению и хозяйственному развитию региона была для всех абсолютно очевидной. Оставалось лишь грамотно и веско выразить эти чаяния.

И вот в августе 1916г. на очередное заседание Таврического губернского земства был предложен для обсуждения этого вопроса достаточно обоснованный доклад С.С. Крым – видного общественного деятеля и члена Госсовета. Нужно ли сомневаться, что губернское земство без проволочек одобрило этот доклад? А также составило ходатайство перед правительством России об учреждении наконец «в Таврической губернии высшей школы естественных наук с отделением агрономическим и физио-терапевтическим, ассигновав 1млн. руб. в строительный фонд вуза», ибо, добавлялось к ходатайству, «…необходимо признать, что не только университет нужен в Крыму, но еще более крымский университет нужен России…». Многие ученые (даже живущие вне Крыма) поддержали эту замечательную идею.

Само земство не только просило у государства средств, но и передавало для нужд будущего учебного заведения участок земли в 240 десятин и 16 тыс.руб капитала. С энтузиазмом встретило мысль об открытии вуза и общество Симферополя: в тот же день были сделаны частные пожертвования в его пользу, как денежные, так и земельные. Приняли участие в этом нужном всем просветительском деле и другие земства Таврической губернии, выделив кто по 25, а кто и по 50 тыс.рублей. Предполагалось, что местом, где будет строиться будущий университет, станет Симферополь. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает…

Наступил 1917 год, и решение всех вопросов по Таврическому вузу приостановилось. Хотя и была надежда на сочувствие Временного Правительства в этом деле, но о серьезном финансировании, увы, уже не могло быть и речи. Поэтому и появилась новая мысль создать вуз, хотя бы как факультет Киевского университета Св.Владимира. А использовать для его размещения освободившиеся после царского отречения здания Ливадийского дворца. Эта мысль так увлекла некоторых ялтинцев, что было даже создано специальное «Ялтинское Общество содействия устройству вуза в Крыму», члены которого не только ратовали, но жертвовали как денежные средства и книги (даже целые библиотеки), так и земли на Южнобережье. Сочувственно отнесся к этой идее и сам Киевский университет. Предполагалось открыть 4 основных факультета, обычных для всех университетов, да еще и с дополнительными отделениями. Распределить факультеты предполагалось почти по всем городам Крыма: центр – в Симферополе, а часть – в Ялте, Севастополе, Феодосии и Керчи. Профессора должны были с лекциями переезжать из одного отделения в другое (а при необходимости так же должны были «курсировать» и студенты). Однако приглашенная профессорская комиссия из Киева прибыть в Крым из-за забастовок на железной дороге осенью 1917г. так и не смогла. Пришлось решение всех вопросов отложить до весны.

Наконец, на 10 мая 1918 года было назначено торжественное открытие Таврического отделения Киевского университета, пока еще только с двумя факультетами – медицинским и физико-математическим (неоднократно рассматривался вопрос об организации факультета восточных языков или хотя бы турецко-татарского отделения). Торжественное собрание открылось в одном из самых солидных зданий Ялты – в здании мужской гимназии (ныне оно принадлежит НИИ «Магарач»), где перед переполненным залом студентов, их родителей и «разных депутаций», после всех приветствий и напутствий, профессорами были прочитаны и первые лекции: «Наука и этика» и «Происхождение цветка». Последующие лекции должны было проходить в бывших Ливадийских караульных казармах (сам дворец вузу не отдали). Запись в студенты, «для лиц обоего пола», производилась одновременно в Киеве и в Ялте и занятия с 11 мая начались так же и в том, и другом городах, как писали местные газеты: «при живом интересе и энергии студентов». Но только к концу мая до Южного берега Крыма, наконец, добрались киевские профессора Р.И.Гельвиг, С.М.Богданов и Л.О.Кордыш, один из которых, а именно Роман Иванович Гельвиг, профессор и декан медицинского факультета, станет с этого года первым ректором Таврического университета. С предложением о самостоятельности Университета он выступил почти сразу, а в июле 1918г., его мнение было поддержано и всеми преподавателями и министром народного просвещения П.Н.Соковниным. При этом «детище края», как любовно назвали первенца высшего образования в Крыму, был создан Специальный Попечительский совет во главе с все тем же С.С.Крым для дальнейшей всесторонней (особенно материальной) заботе о нуждах вуза.

Все лето в Ялте шли занятия, и все лето параллельно решался вопрос: быть университету на Южнобережье или все же перебираться в Симферополь. Во-первых, обещанных Массандровских казарм и Романовской больницы вузу так и не отдали (одних же Ливадийских было недостаточно); во-вторых, студентам было материально тяжело жить и снимать жилье в курортной и оттого дорогой Ялте, тем более что в таком маленьком городке и подработку им найти было почти невозможно.

В какой-то момент Севастополь предложил для университета ряд освободившихся в городе зданий: бывший Морской кадетский корпус, Военно-морской госпиталь, Романовский Институт физических методов лечения, библиотеку Морского собрания, а также Брестские и Лазаревские казармы. Особенно внушительных размеров был Морской кадетский корпус и «…если бы ему суждено было вместить в себя Таврический Университет, то последний мог бы по обширности и удобствам здания соперничать с любым российским университетом, но ввиду незначительной охраны здание разграблено и предстоит в плачевном состоянии…». Эти слова из отчета побывавшей на месте комиссии Попечительского Совета оканчивались таким выводом: «…чтобы университет сразу поставить на ноги, потребуется 20млн.руб., или хотя бы 12млн. на самое основное» (к тому же часть зданий была уже занята французскими войсками «Антанты»). В ответ на это Краевое Крымское правительство решает все же «местом для учреждения Университета, после тщательного и всестороннего обследования этого вопроса, избрать г.Симферополь…», а на ремонт и обустройство выделяет 100тыс.рублей, а также отвод земли и стройматериалы для дальнейших построек в имении «Салгирка». Кроме того, университету, было предложено здание бывшего местного военного лазарета, которое, правда, имело сравнительно небольшие размеры и определенные неудобства для ведения учебного процесса; тогда же было дополнительно нанято несколько помещений в духовной семинарии и в детском приюте им графини Адлерберг. Ректор университета профессор Р.И.Гельвиг лично объехал несколько вузов, а также письменно пригласил для преподавания в Крыму ряд профессоров из Киева, Одессы, Харькова, Москвы, Петрограда и Перми. Многие из них приняли приглашение, и к началу открытия Таврического университета ему уже был обеспечен достаточно сильный преподавательский состав, вакантных мест почти не оставалось.

ТНУ Симферополь

Начинался сентябрь… Количество поданных заявлений на медицинский и естественно-исторический факультеты было таким большим, что прием их пришлось прекратить (замечу, что предпочтение отдавалось «местным уроженцам, а только затем – слушателям других университетов и медалистам»). Заботы о поисках помещений для жилья студентов в переполненном в те годы Симферополе, взял на себя местный Женский Клуб. Лекции решено было начать с 29 сентября, а днем торжественного открытия Таврического Университета назначить день 14 октября 1918г. На открытие специально были приглашены соседние университеты – Одесский и Харьковский и другие, а также, конечно, Киевский.

И вот, в назначенный день вся улица перед Театром Таврического дворянства была буквально запружена народом, хотя приглашений было выдано всего на тысячу персон. Прежде всего, в 12 часов в фойе театра был отслужен молебен ректором духовной семинарии архимандритом Вениамином, и только затем публика стала занимать соответствующие места: в первых рядах партера – духовенство и высшие гражданские чины (в бывшей губернаторской ложе – начальник германского командования в Крыму генерал Кош со свитой); далее – представители городской общественности; в задних рядах – студенты; на галерке – выпускники школ. После приветствия премьер-министра генерала Сулькевича грянул торжественный Преображенский марш, а за ним под девизом «Просвещение и знания!» – проникновенная речь ректора университета Р.И.Гельвига с долгожданными словами: «Таврический Университет открыт…». Доклад был большой, но все слушали уважительно и внимательно, даже галерка. Затем – туш, гром аплодисментов, зачитывание многочисленных приветственных телеграмм и поздравления общественных организаций … А вечером в этом же здании по случаю торжества состоялся большой банкет.

«Да, он начал свою просветительскую работу в тяжелое время в жизни России, при крайне скудных средствах, не имея даже своих собственных помещений. Но его окрыляет уверенность в том, что он, будучи истинным детищем Тавриды, и, начиная свою жизнь в полном единении и согласии с обществом, никогда не будет его пасынком, всегда будет находить в нем должную поддержку и помощь в предстоящем ему высоком и ответственном служении науке и Отечеству» – такие слова написал потом А.И.Маркевич, известный в Крыму человек, преподаватель 1-й Симферопольской гимназии, краевед и этнограф в «Известиях Таврического университета» через год после открытия Университета, в 1919г.

По-разному в последующие годы складывалась судьба Симферопольского университета. С 1921г. по 1925г. его переименовали из Таврического в «Крымский университет имени М.В.Фрунзе» (хотя какое отношение имел красный командарм к просвещению в Крыму – до сих пор непонятно). Затем с 1925г. по 1972г. его расчленили на три вуза – педагогический, медицинский и сельскохозяйственный, при этом фактически прямым наследником бывшего университета стал Крымский педагогический институт (именно он потом все годы сохранял традиции и использовал кадровый потенциал бывшего университета). Потом из «педа» снова создается Симферопольский государственный университет им. М.В.Фрунзе. И вот только к концу века все вернулось на круги своя и его имя, данное при рождении 90 лет назад, возвращено – первое в Крыму и главное высшее учебное заведение по-прежнему называется Таврическим университетом. Да здравствуют просвещение и знания!

Автор: Самарина (по материалам статей об истории Таврического Университета, помещенных в альманахе «Крымский архив», №6).

Фото: www.studentforever2007.narod.ru, www.tnu.in.ua, www.ccssu.crimea.ua

Related Posts:

• Тайны Черного моря
• Александр Пушкин в Гурзуфе
• Аркадий Аверченко в Севастополе
• Почему Черное море называется «Черным»?
• Байдарская долина одно из красивейших мест Крыма
• Галерея Айвазовского – картины великого мариниста
• Путешествие в старую Феодосию

Эти места, затерявшиеся в лесах между Судаком и Коктебелем, пожалуй, только местные до сих пор и знают, ибо начиная с послевоенного времени колючая проволока и сверхсекретность во всем окружали и тех и других словно прочный кокон (местные жители даже своих родственников могли видеть лишь по спецприглашению). Но вовсе не бывшие советские секреты сегодня привлекают людей в урочище Кизил-Таш (в переводе с тюркского это слово означает «красный камень», и скалы там действительно красного цвета), а древний грот со святой водой и возрождающийся православный монастырь…

История этого места берет начало еще в VIIIв. от Рождества Христова. Внизу у моря в живописной бухте в те поры шумел торговой жизнью богатый и красивый город и порт Сурож (ныне это курортный городок Судак с остатками крепости на холме). И хотя было тогда в Суроже еще не так много христиан, но храмы уже были, были и служители в них, а главным был епископ, которого назначала Византия. И вот, когда сурожский епископ оставил свой пост в связи с кончиной, горожане отправили посланцев в Царьград (Константинополь, а позднее – Стамбул) за новым главой церкви. Пока Патриарх Герман размышлял, кого бы назначить, явился ему ангел и повелел для этой цели найти благочестивого монаха и затворника Стефана – добронравного, смиренного, но также и весьма грамотного и мудрого человека. До того, как затвориться от всех в молитвах и воздержании, он обучался с юности многим наукам в столице и весьма преуспел в них. Явился ангел так же и к самому монаху и сказал: «Я ангел Господень, послан от Спаса Христа возвестить тебе радость и повелеть идти в град Сурож научать людей вере Христовой; утром пришлет за тобою патриарх и, посвятив, пошлет тебя туда архиепископом, ты же не ослушайся его, чтобы не прогневить Бога». И отправился новый архиепископ Сурожский Стефан на корабле к берегам Тавриды. Не только проповедями, но и своей праведной жизнью смог Стефан за пять лет убедить окреститься почти всех жителей Сурожа и его окрестностей.

А в это время в Византии Лев Исаврянин начинает борьбу с иконами и всеми христианами, кто их почитает – кого убивают, а многих ссылают. Отправили от него и в Сурож строжайшее повеление: не поклонялся иконам и кресту, на что Стефан Сурожский твердо ответил: «Не будет этого, не позволю народу моему отступить от закона Христова и сам все претерплю за иконы и крест Господень!». Схватили Стефана, мучили, истязали, а затем бросили в темницу. Только через несколько лет сын умершего Льва Константин Копроним освободил Стефана, и не только освободил и наградил за все мытарства, но и снова назначил его архиепископом в Сурож, где затем тот управлял делами верующих уже до самой своей кончины, совершившейся 15 декабря 750 г. Стефана Сурожского погребли в Софийском соборе города Сурожа (собор этот впоследствии был обращен в мечеть, а мощи св. Стефана сокрыты верующими от поругания врагов христианства, но в настоящее время, увы, неизвестно, где они находятся). Возле мощей его Господь творил тогда многие чудеса: люди исцелялись от своих недугов и даже слепые прозревали…

Но вернемся в Кизилташское ущелье. Рассказывают, что именно в этих сокровенных местах, у подножия красных скал, любил уединяться и молиться сам Св.Стефан Сурожский (возможно, это было в самом гроте, а возможно, что там специально был построен храм…).

Но постепенно, с годами, эти тропы заросли и только уже в XIXв., в 1825 году, случилось в этих местах одно удивительное событие, повлекшее за собой их возрождение как несомненно святых мест. Рассказывают, что тем летом один татарин, местный житель, пас поблизости овец и решил спрятаться от надвигавшейся непогоды в старом гроте. И вот в глубине его, в озерце небольшого источника он увидел вдруг чудо – икону Богородицы! Пастух взял ее и отнес греческому купцу, который в свою очередь передал ее феодосийскому протоиерею Иосифу. Икона была оправлена в серебро и поставлена в церкви Св.Стефана Сурожского (в настоящее время местонахождение ее неизвестно…). А тогда молва о чудесном обретении иконы Пресвятой Богородицы мгновенно облетела весь полуостров, и потянулись к святому месту православные. Особенно много паломников собиралось с тех пор в Кизилташском урочище в день Успения Божьей Матери (15 августа) – в этот день приходили священники из Судака и прямо в гроте служили литургию.

Сначала в соседней пещере поселилась одна болгарская девушка-христианка Константина (та самая, которая потом в урочище Топлы основала известный и по сей день Троице-Параскевиевский женский монастырь). Затем ее место заняли два странника-богомольца – Андроним и Пантелеймон. Они-то фактически и стали первыми монахами будущего мужского монастыря. Своими силами построили себе очень скромное жилище и такую же глинобитную церквушку (ее уже в 1856г. освятили во имя Св.Стефана Сурожского). Но Андроним, говорят, через какое-то время отбыл на Афон, а Пантелеймон так и жил в монастыре до конца своих дней. Источник, в котором была обретена икона Божьей Матери, стали почитать святым. И действительно, по многочисленным свидетельствам тех лет, той водой исцелялись многие, страдавшие болезнями глаз, глухотой, нервными недугами. Многие страждущие с больными руками и ногами пользовали себя также грязью со дна небольшого болотца, находящегося чуть ниже источника, и настолько удачно, что монахам в конце концов пришлось даже построить для этих целей небольшое сооружение – фактически первую грязелечебницу в Крыму.

В 1853г. эти места посетил архиепископ Херсонский и Таврический Иннокентий, неустанным попечением которого были восстановлены многие и многие храмы и монастыри в Крыму. Кизилташу также он дал свое благословение и с 1856г. здесь во имя Св.Стефана Сурожского стал возводиться мужской монастырь. Настоятелем его был назначен игумен Парфений – очень хороший священник и достойный человек, до этого служивший при Балаклавском Георгиевском монастыре. Во время Крымской войны, как и почти все иеромонахи монастыря, он был приписан к одному из кораблей черноморского флота, где, не боясь ни пуль, ни ядер, помогал раненым, причащал умирающих и отпевал погибших. За смелость и мужество о.Парфений был даже награжден медалью и наперсным крестом. Кроме того, во флоте с успехом пользовались его техническими изобретениями. Как всесторонне грамотный и умный человек отец Парфений многое умел сам, многому мог научить, но и многого требовал. Сам не любил праздности и лени и не терпел этого в других. За несколько лет Кизилташский монастырь стало буквально не узнать: из нескольких мазанок он превратился в целый скит с храмами, двумя гостиницами для паломников, кельями для монахов, всевозможными службами, со своей мельницей и хлебным полем, огородами и виноградниками, со своими коровами и лошадьми. Монахи и послушники под неустанным руководством игумена Парфения от зари до зари прокладывали дороги для паломников к монастырю, копали колодцы, обжигали кирпичи, тесали камень, растили хлеб и плоды. Но постоянно докучали обители несколько татар из соседней деревушки Таракташ. Конечно, не все, но среди многих людей найдутся и нерадивые… Не раз писал отец Парфений жалобы на то, что татарами злоумышленно истребляется вокруг обители лес, а также замечено неоднократное и откровенное воровство в монастырских пределах. В конце концов, осенью 1866г. произошло это ужасное событие – настоятеля Кизилташского монастыря игумена Парфения на одной из лесных троп, когда он возвращался из ближайшего имения, куда ездил по делам, убили. По словам свидетелей, случайно видевших это страшное преступление, его не только застрелили, но, чтобы замести следы преступления, еще и сожгли. Но преступников изобличили, найдя место преступления, а после окончания следствия предали суду и публично повесили на главной площади в Феодосии – их было трое из деревни Таракташ (ныне с.Дачное), четвертого же сослали на каторгу. И вот что удивительно: тогда, ужасаясь произошедшему, многие жители татарской деревни помогали следствию, а в наше время, наоборот – в тех местах не так давно татары поставили памятник убийцам, представив их теперь чуть ли не народными мучениками, неправедно казненными русским самодержавием. Да что говорить, если в советское время нашлись даже среди наших соотечественников такие, которые, пытаясь очернить имя убиенного отца Парфения, придумывали несусветные легенды о том, что он якобы бежал с деньгами за границу… Советские времена, известное дело, коснулись и самой обители. Какой уже там после 20-х годов мог быть монастырь?.. В 1923г. сюда переехала сельхозартель, бессовестно устроившая в храмах клуб и общежитие. С 1930г. – расположился дом отдыха Московского военного округа, просуществовавший вплоть до начала войны. А после войны, в 50-м году и вовсе решили в чудесном урочище, на территории бывшего монастыря устроить… одно из секретных хранилищ ядерных боеголовок военно-морского флота. Строительные работы велись под надзором лично Л.Берии и это естественно, так как это его «подопечные» – заключенные строили «объект». Для начала же все оставшиеся здания монастыря были попросту взорваны; рвались взрывы и из недр «красных скал», где предполагалось устроить само хранилище. Поселок к 1956г. расширился, обзавелся своим детсадом, школой, магазинами, продолжая быть абсолютно секретным объектом под именем «Почтовый ящик №105» (в 60-х – «Феодосия-13»). Весь ядерный запас был вывезен лишь в 1992 году. Однако воинская часть до сих пор дислоцируется в том месте, поэтому всем желающим посетить святые места необходимо иметь с собой документы на случай проверки. А кроме того совет: лучше до конечной остановки «Урочище» не доезжать, а выйти заранее (спросить у пассажиров), найти маркированную тропу, которая подымаясь в гору и выведет к монастырю. Это уже новый Кизилташский монастырь.

Он образован с 1997г. во имя Св. Стефана Сурожского по благословению Священного Синода Украинской Православной Церкви, а наместником его поставлен иерей Никон (Демьянюк). Выше военного городка, выше бывшей военной базы с ее подземными штольнями, почти у самых скал стоят несколько чистеньких беленьких одноэтажных домиков (с такими же, как скалы, красными крышами) нового монастыря и в одном из них храм, освященный в честь Всех Святых Киево-Печерских (в него бережно переданы из многих других храмов частички мощей многих известных православных святых: архиепископа Иннокентия, святителя Луки, патриарха Тихона, Пантелеймона-целителя, Агапита Печерского, Александра Невского, Георгия Победоносца и других). Над домиками и чуть в стороне – старая каменная лестница с крестом… Там монастырское кладбище. А если пойти по тропке от каменного креста вправо и все вверх и вверх, то через некоторое время можно оказаться в довольно просторной пещере.

Это и есть тот самый грот с источником, в котором когда-то была обретена икона и в котором, возможно, молился сам Св.Стефан Сурожский. И действительно это малюсенькое озерцо особой силой способно помочь многим страждущим, а также ищущим утешения и укрепления, вот только войти туда нужно непременно с чистым сердцем, с добрыми помыслами, с благоговением и верой, что все так и будет…

Сайт монастыря – kiziltash1.narod.ru – Там можно посмотреть фотографии, почитать впечатления паломников и ознакомиться с историей обители. В статье использованы снимки с этого сайта. Приятных вам путешествий!

Related Posts:

• Экстремальное велотурне Виктора Лозовика
• Галерея Айвазовского – картины великого мариниста
• Немцы в Крыму в XVIII-XIX веках
• Виктор Лозовик от Ужгорода до Владивостока на велосипеде
• Крымская кухня – что можно попробовать в Крыму?
• Из Петербурга в Крым на машине
• Василий Мурава и его МИГ-17й

Возможно, что так и пела бы она остаток жизни в ресторанах и провинциальных театриках и не стала бы той легендарной Надеждой Плевицкой, если бы не Ялта… И если бы не Леонид Собинов, заметивший ее однажды в одном из ресторанов Нижнего Новгорода, где она каждый вечер выступала со своими песнями. Известный уже на всю Россию певец, обнаружив перед собой явный талант-самородок, предложил Надежде участвовать в благотворительном концерте. После чего понравившуюся певицу пригласили в Ялту выступать в летнем театре «Зона».

Сентябрьским днем 1909 года ее везли в авто из Севастополя в Ялту вдоль живописных гор и синего моря, и, вполне возможно, что в какие-то минуты ей вспомнился отец, служивший когда-то здесь, в Крыму. Его забрали в солдаты буквально через месяц после свадьбы, а через год к нему сюда отправилась мать: из Курска до Одессы на лошадях, а из Одессы до Феодосии – пароходом. Отец прослужил 12 лет безупречно и добросовестно, вследствие чего был даже досрочно демобилизован. Родители вернулись к себе на родину, в село Винниково Курской губернии уже «с прибытком» – тремя дочерьми и сыном. Надежда родилась уже там, под Курском, и была последним, одиннадцатым, ребенком в семье – девочкой, которой еще при рождении предсказали, что она будет певуньей…

Но вот и Ялта. Гостиницы переполнены – «бархатный сезон». В Ливадии на отдыхе царская семья, а на побережье – вся знать. С трудом, но нашли певице комнату на даче Фролова-Багреева на Николаевской улице. И она была счастлива: вечером уже слушала плеск волн, наслаждалась ароматами юга, кипарисами и белоснежными дворцами. Через несколько дней начинались концерты «Народных песен в исполнении певицы Н.П.Плевицкой» в театре-саду «Зона» на Боткинской улице, в доме Бухариной, а с середины сентября ее пригласили выступать в казино в Суук-Су (близ Гурзуфа». Курортная публика принимали Надежду Плевицкую хорошо, а в свободное время она очень любила гулять по набережной, наблюдая за празднично одетой толпой. Модно одетые дамы дефилировали в облаках кружев и дорогих духов, загорелые и подтянутые морские офицеры блистали белоснежными кителями, приятно звенели шпоры щеголеватых гусар… По набережной то и дело проезжали веселые экипажи и лихие всадники. Но вот со стороны Ливадии промчался весь в золоте седой татарин. Его появление предвещало искушенной публике, что едет сам государь с семьей. Из осеннего Крыма их провожали в Италию, и за царским экипажем катилось восторженное «ура»…

Все лето следующего 1910 года Плевицкая уже полностью провела в Ялте, но начало осени выдалось неудачным – прямо с сентября задождило, город быстро опустел, летние театры закрылись и певица, предполагавшая уехать только через два месяца, вынуждена была искать другую работу. Надежда нанялась временно в украинскую труппу некоего Галузенко и так оказалась на сцене ялтинского театра. Уже на следующий день журналист «Ялтинского вестника» написал о ней первую в ее жизни статью. Он восторженно восхищался «живою жизнью» и «земною силой», поразившими его в Плевицкой, и утверждал, что ее пение – «это не искусство, а сама жизнь во всей ее неистовой красе». А после второго концерта газета «Русская Ривьера» отмечала, что концерт Плевицкой «был вечером блистательной победы, одержанной над всеми скептиками, над всеми неверующими в художественное значение русской национальной песни. Плевицкая оказалась в этот раз еще в большем ударе, чем на первом концерте». Вечером после концерта, который прошел буквально с аншлагом, командир конвоя Его Величества князь Юрий Иванович Трубецкой передал певице приглашение министра двора барона Фредерикса выступить у него (он тогда занимал апартаменты в самой шикарной гостинице Ялты – «России»). Надежду Плевицкую пригласили в великолепный парадный белый зал, где князь Трубецкой представил ее большому обществу. Певицу поразило, что многие изъяснялись на иностранном языке, а одна дама, путая русские и французские слова, все выспрашивала о песнях и выясняла, что такое «куделька» и «батожа»… Последний ее концерт в ялтинском театре Новикова состоялся 3 октября 1910 года.

Сразу по возвращении Плевицкой из Ялты в Москву о ней заговорили. Она даже еще не успела прибыть, а о ней уже шла молва, как о «каком-то чуде, необыкновенной певице, буквально потрясшей красотой голоса и мастерством исполнения гостей на вечере барона Фредерикса. В одном из главных музыкальных изданий сейчас же появилась статья о ней: «Сейчас в большую моду входит Н.Плевицкая, гастролировавшая в «Буфф» и получившая имя певицы народной удали и народного горя. Карьера ее удивительная. Прожила семь лет в монастыре. Потянуло на сцену. Вышла за артиста балета Плевицкого (ее девичья фамилия – Винникова). Стала танцевать и петь в кафешантанах, опереттах. В «Буфф» среди сверкания люстр пела гостям русские и цыганские песни… Какой прекрасный, гибкий, выразительный голос! Ее слушали, восторгались. И вдруг запела как-то старую-старую забытую народную песню. Про похороны крестьянки. Все стихли… Люди пришли для забавы, смеха. Наивно и жутко…»

Десять концертов ее в ялтинском театре с труппой Галузенко прославили ее и открыли перед ней широчайшую концертную дорогу, а то, что ее принял «высший свет», сделало ее в одночасье модной. Потом Плевицкая пела в Царском Селе. Пела то, что ей было по душе. Уже провожая ее, государь сказал: «Я слушал вас сегодня с большим удовольствием. Мне говорили, что вы никогда не учились петь. И не учитесь. Оставайтесь такой, какая вы есть… Вы поете для сердца. Самая простая песня в вашей передаче становится значительной и проникает в сердце…»

А в сентябре 1911 года Надежда Плевицкая вновь приезжает в Ялту. И снова «Русская Ривьера» отзывается восторженной рецензией на ее выступление.

В 1913 году Плевицкой исполнилось 29 лет. Она уже знаменита, богата, счастлива и любима. Но приезды ее в Ялту стали уже доброй традицией, хорошим знаком ей на год вперед. Теперь она уже приезжает весной и останавливается в фешенебельной гостинице «Метрополь». В один из дней ее пригласили петь во дворец. После 9 часов вечера, в большом дворцовом зале она ожидала выхода Их Величества. «Ровно в 10 раскрылись двери, и вышел государь под руку с государыней. Она была величественна и прекрасна в черном кружевном платье, с гроздью глициний на груди. Брат Александры Федоровны (который гостил в это время в Ливадии) повел ее к приготовленному креслу, а государь подошел к Плевицкой, попросил ее не волноваться. А она все равно так волновалась, что в песне «Помню, я еще молодушкой была» даже забыла слова. Тогда ее пение в первый раз слушала государыня, и ей оно очень понравилось. Александре Федоровне вообще нравились грустные песни. Ей еще не удавалось слышать пение Плевицкой, хотя на ялтинские благотворительные концерты ее несколько раз приглашали, но так как к концу дня царица уставала, то уезжала, не послушав ее пения. Теперь она выразила сожаление, что раньше не слышала Плевицкую. Государь подошел к певице с великой княжной Ольгой Николаевной и сказал, что помнит ее песни и напевает их». На другой день Надежда Плевицкая получила из Ливадии роскошный букет, а князь Лев Сергеевич Голицын принес ей в подарок фиалки в одном из своих старинных серебряных кубков, которые увлеченно собирал и имел их целую коллекцию в своем крымском имении – в Новом Свете.

Вскоре певицу вызывают срочной телеграммой в Москву, и в Ялту она возвращается только 5 сентября, останавливается в гостинице «Мариино» и буквально в этот же день дает концерт в городском театре, на который приходит весь курортный «бомонд». «Русская Ривьера» с восторгом сообщавшая об этом событии на следующий день, в конце статьи заключала: «Плевицкая, как и Шаляпин, родится раз в столетие».

Еще раз в Ялте певица выступала 14 сентября 1917 года. Тогда в городском саду состоялось открытие осеннего виноградного сезона, и прошел большой концерт под управлением Орлова при участии Надежды Плевицкой и других.

В Феодосии в августе 1920 года певица приняла участие в смешанном концерте, где в первом отделении читались юмористические рассказы. Публика смеялась, галдела, шумела, но во втором отделении в белом платье с красными цветами понизу, в великолепном жемчужном ожерелье и с большим золотым браслетом на руке, вышла Плевицкая. В театре установилась полнейшая тишина, а после каждой ее песни – гром аплодисментов. В конце концерта публика требовала исполнения песен еще и еще… Плевицкая пела еще. Один военный бросил на сцену красную фуражку и кольцо. На улице ее окружила толпа корниловцев, готовых ее сопровождать. А в сентябре в той же Феодосии певица снова пела, и уже с Леонидом Собиновым. Вслед за этим и в Ялте состоялся грандиозный спектакль-концерт, устроенный начальником городского гарнизона с участием многих известных артистов, в том числе и Плевицкой. После концерта шел сбор средств для Русской армии; добровольными пожертвованиями артистов были теплые вещи.

Надежда Плевицкая, кроме того, что была известной певицей, была еще и привлекательной женщиной. И у нее, конечно, было немало поклонников и страстных романов. Но последняя ее любовь случилась с ней здесь, в Крыму. Это был генерал-майор Скоблин, за которого она и вышла замуж. А потом – иная жизнь и другие берега. Эмиграция. Выступления перед русскими войсками в Галлиполи… Она пела, а они вспоминали, ибо у них остались только воспоминания… Так же, как и у самой Надежды – крестьянской дочки Дежки Винниковой, выбившейся из простой семьи солдата; бывшей послушницы монастыря; певички в киевском кафешантане «Аркадия»; потом артистки, вышедшей замуж за польского танцовщика Эдмунда Плевицкого; известной певицы и супруги офицера Левицкого; с началом Первой Мировой – сиделки в госпитале, а после революции – фактически беженки сначала в ее любимый Крым, а теперь вот… Потом она гастролировала в разных странах, а также пела в Париже, где у них с мужем в предместье был собственный дом. Но и здесь с трудом начатая жизнь рухнула в одночасье. В Париже похитили руководителя русского общевойскового союза генерала Миллера. С ним исчез и ее муж генерал Скоблин. Она же сама была обвиняема французскими властями в связях с НКВД и посажена в тюрьму. После двух лет заключения и через четыре месяца после захвата немцами Франции, 5 октября 1940 года, на 56-м году жизни Надежда Плевицкая умерла…

Автор: Самарина по материалам Лидии Розановой
Фотографии: ruslania.com, moscvichka.ru, pravoslavie.domainbg.com

Related Posts:

• Караби-Яйла – Новый год на высокогорном плато
• Крымские горы, необычный взгляд
• Тайна «Императрицы Марии»
• Кизилташский монастырь святого Стефана Сурожского в Крыму
• Крымская кухня – что можно попробовать в Крыму?
• Предприимчивый крымчанин Андрей Седых
• Борьба идей на Перекопе – 1920 год

О Крым! Что за поэзия! Солнце не щадит тепла и света, деревья миндальные цветут, свежесть первого дня творения!

Из письма И.Крамскому

Именно с Крымом у талантливого, но не такого, увы, известного в наши дни художника Федора Васильева были связаны последние годы его жизни. И хотя Южный Берег подарил ему множество сюжетов и пейзажей, а с ними и отрадных мгновений созерцания и творчества, но также и немало душевных и физических страданий, связанных с тяжелой и неизлечимой болезнью…

В середине июля 1871 года по настоятельному требованию врачей из-за открывшегося у него туберкулеза легких и горла совсем еще молодой художник приехал сюда лечиться. В минувшем феврале ему исполнился двадцать один год. Тем не менее за плечами этого юноши было уже несколько лет самостоятельного творчества, десятки удачных и ярких работ, а также признание его несомненного дарования. На конкурсной выставке Императорского Общества поощрения художников в 1868 году за картину «Возвращение стада» Васильеву была присуждена первая премия по ландшафтной живописи, и, что было особенно важно для художника, его работу купил для своей галереи Павел Михайлович Третьяков, сразу заметивший талант юного пейзажиста.

Но настоящий успех и признание принесла Федору Васильеву его картина «Оттепель», написанная в 1871 году и также получившая первую премию (тоже приобретенная Третьяковым). А затем художник сделал с нее копию по заказу царского двора. Наряду с картиной Саврасова «Грачи прилетели», написанной в том же году, васильевская «Оттепель», несомненно, внесла в русскую пейзажную живопись новую и совершенно особую интонацию – глубокую поэтически и одновременно окрашенную социальным переживанием. На Всемирной выставке в Лондоне она получила блестящие отзывы.

Всего шесть лет было отпущено судьбой Федору Васильеву на полноценную творческую жизнь, но он успел сделать за этот очень короткий срок столько, сколько не успевают сделать иные художники за долгие годы своего труда. Его феноменальная одаренность проявлялась буквально во всем – в быстроте и легкости, с которыми перенимались им профессиональные навыки, в накоплении знаний из самых разных областей. А уж намерений, планов и надежд у молодого живописца было безгранично много! И вдруг эта болезнь… Васильев вынужден из столицы уехать в теплые края: сначала в Харьковскую губернию, а оттуда – в Крым. Он рассчитывал, что, подлечившись, самое большее к лету следующего,1872 года, сможет вновь вернуться в родные места. И, конечно, никак не предполагал, что его такой короткой жизни будет суждено окончиться там, в Ялте.

Этот маленький солнечный городок принимал в те поры уже многих больных и вообще становился довольно известным курортом. Тем более что уже с десяток лет в соседнюю Ливадию на летний отдых приезжала императорская семья, а весь двор устремлялся за ней. Так что, прибыв в этот «крымский Неаполь», художник оказался свидетелем грандиозного строительства дорогих домов, гостиниц, дач. С большой иронией он писал своему другу Ивану Крамскому в Петербург о ялтинском градостроительном буме: «Ялта разрушила все авторитеты, и Америка перед ней – ничто, нуль. Вся изрыта, вся завалена камнями, лесом, известью; дома растут в неделю, да какие дома! Меньше трех этажей и дешевле 50тыс. – ни одного; гостиниц строится столько, что скоро все жители Ялты и все приезжие пойдут только для прислуги, да и то, говорят, мало будет. Нет, не могу!». Сам же Васильев, весьма ограниченный в средствах (ежемесячное пособие от Общества поощрения художников составляло не так много – 100 рублей), нанимал весьма скромное жилье, к тому же мало приспособленное для работы. Ему несколько раз приходилось менять квартиры. Одно время он жил в доме Бейкман, затем на даче Цабель. Позже, уже незадолго до смерти, – в доме К.Ф. фон Мекка, крупного инженера, известного строителя железных дорог. Важно было, чтобы квартира не только отвечала состоянию его здоровья, но чтобы в ней возможно было устроить хотя бы небольшую мастерскую с хорошим освещением. С горечью в одном из писем он сетовал, что «причудливые световые рефлексы из окна», падающие на картину, делают ее похожей «на сторублевую ассигнацию». Эти неудобства, естественно, приносили огорчения и раздражали, но самым тягостным для живописца было отсутствие в Ялте так необходимой ему «художнической среды»… Эта невозможность общения с кругом профессиональных живописцев очень угнетала Федора Васильева. Для него всегда было важно мнение коллег, и теперь, оставшись единственным критиком своих полотен, художник буквально изводился и изнемогал в собственном замкнутом круге. С обывателями же Федор Александрович даже не стремился сходиться: ему было крайне скучно от их обычных пересудов и сплетен маленького городка. Единственным верным спасением от «всего ялтинского яда» была работа, в которую он погружался полностью (когда болезнь не так досаждала ему).

А еще с непривычной ялтинской жизнью примиряла художника природа – «вечно прекрасная, вечно юная и – холодная». Отчего же холодная? Душа и память его бережно хранили образы природы средней полосы России, милой его сердцу Родины. А южная – казалась ему хотя и прекрасной, но несколько отстраненной, слишком яркой и все же чужой. Но когда он начал писать крымские виды, то стал стремиться передать в них, прежде всего сложные цветовые соотношения, тонко чувствуя, что именно через них сможет выразить особую красоту и душу пейзажа. «Вечер в Крыму», «Крымские горы зимой», «В Крыму после дождя» – вот первые его сюжеты. Не экзотику юга, а благородное величие крымской природы сумел отразить талантливый и самобытный живописец. Он писал Крамскому: «Я помню моменты, когда я весь превращался в молитву, в восторг и в какое-то тихое и отрадное чувство примирения со всем, со всем на свете. Я ни от кого и ни от чего не получал такого святого чувства, такого полного удовлетворения, как от этой холодной природы». Но что, несомненно, поразило и приворожило художника, так это море… Прежде всего, могучей красотой, бесконечностью пространства и движения, но еще и все время и неуловимо меняющимся цветом с тысячью оттенков. Удивительно, но «взаимоотношения» с морской стихией у него складывались такие же, как и у Айвазовского, который, как известно, никогда не писал море с натуры, а только по чувствам и памяти, уже в мастерской. Постоянная переменчивость моря делала работу с натуры для Васильева также невозможной – он сам писал об этом. Хотя сразу по приезде в Ялту художник и взялся за большую картину «Прибой волн», для которой была сделана масса прекрасных живописных этюдов и десятки живых рисунков, но все равно картина так и не была доведена до конца…

Не менее, чем море, пленила художника другая природная красота Крыма – горы. Эти сильные и эмоциональные слова снова из его письма: «Если написать картину, состоящую из одного этого голубого воздуха и гор без единого облачка, и передать это так, как оно в природе, то я уверен, преступный замысел человека, смотрящего на эту картину, полную благодати, бесконечного торжества и чистоты природы, будет отложен и покажется во всей своей наготе».

Последним крымским пейзажем в жизни Федора Васильева было его картина «В крымских горах»… Световое восхождение от темного к светлому – от дороги с движущейся арбой к поднимающемуся горному склону, а затем и стволам и вершинам сосен и, наконец, к освещенному небу, выполнено мастером так просто и гениально, что работа эта, посланная на очередной конкурс Общества поощрения художников, получила первую премию.

Повседневное общение Федора Александровича состояло из матушки Ольги Емельяновны и младшего брата Романа, которые приехали в Крым с ним вместе. В брате своем Федор что называется, души не чаял – крепко и нежно любил. Разница в возрасте у них была 12 лет. Уже в Ялте Роману исполнилось десять, и Васильев-старший был серьезно озабочен его образованием, так как поступление в гимназию все откладывалось из-за невозможности отправить брата в Петербург. Близким человеком их небольшой семье был Платон Александрович Клеопин, управляющий имением Мордвиновых близ Ялты, большой любитель живописи и добрейший человек. Он принимал душевное участие в судьбе молодого художника и не раз в трудные минуты выручал его деньгами. А финансовые дела Васильева были действительно крайне сложны, ведь кроме денег на лечение, нужно было содержать и себя, и своих близких. Не раз он вынужден был прибегать к помощи Третьякова. «Положение мое самое тяжелое, самое безвыходное, – писал он в Москву вскоре по приезде в Ялту в 1871 году. – Я один в чужом городе, без денег и больной. Мне необходимо 700 рублей». Откликаясь на эту отчаянную просьбу и немедленно выслав денег, Третьяков одновременно пишет полное сочувствия и сердечности письмо: «Очень грустно, любезнейший мой Федор Александрович, что Вы так расхворались, но главное – прежде всего спокойствие и осторожность… Будьте здоровы, любезный друг, мужайтесь! Кто смолоду похворает, под старость крепче бывает!.. Ваш преданный П.Третьяков». Кроме того, Павел Михайлович вместе с женой Верой Николаевной в сентябре 1872 года специально приезжал в Ялту, чтобы навестить больного художника. Чувствуя себя обязанным Третьякову за его внимание и отзывчивость, Васильев принял решение предоставить возможность Павлу Михайловичу первому выбирать картины, которые он пожелает приобрести для своей коллекции. Третьяков еще не раз высылал в Ялту деньги и общая их сумма, в конце концов, даже превысила стоимость приобретенных картин. Поэтому часть работ с уже посмертной выставки художника также поступила в галерею Третьякова в счет долга.

Конечно, были изредка и другие встречи, которыми Васильев очень дорожил, с братьями-художниками: Михаилом Боткиным, Константином Филипповым, Иваном Айвазовским. Но настоящий праздник принес ему приезд в сентябре 1871 года самого большого и сердечного его друга – Ивана Николаевича Крамского. Вместе они подолгу гуляли у моря, ходили в горы и, конечно же, вели нескончаемые разговоры об искусстве и творчестве. Разница в шестнадцать лет нисколько не мешала их дружбе. Сохранилось целых 63 письма их переписки – целый том! И он свидетельствует не только о дружбе, но и полном взаимопонимании двух художников. В знак этой дружбы и с большой любовью Иваном Крамским был написан портрет его доброго и юного друга.

Федор Васильев умер 24 сентября 1873 года в Ялте, прожив в ней свои последние два года и два месяца. Его похоронили на Иоанно-Златоустовском кладбище. Об этой тяжелой потере Крамской писал Стасову и Репину: «Русская школа потеряла в нем гениального художника. Мир его праху, и да будет память его светла, как он того заслуживает, Милый мальчик, хороший, мы не вполне узнали, что он носил в себе, и некоторые хорошие песни он унес с собой – вероятно». А спустя шесть лет после смерти Федора Васильева, его первый и главный учитель Иван Шишкин поставил на могиле памятник с высеченными словами: «Щедро он был одарен и могучим, и дивным талантом. Чудною силою чувства и красок владел он в искусстве. Полною жизнью дышит природа в созданиях его вдохновенья. Быстро развившись, мгновенно он вспыхнул блестящей звездою, но блеск ее яркий в искусстве остался навеки»…

Фотографии: agniart.ru, museum-online.ru, picture.art-catalog.ru

Related Posts:

• Архиепископ Лука Войно-Ясенецкий и его музей в Симферополе
• Крымчане и крымский юмор
• Евпатория детская здравница! Едем отдыхать с детьми!
• Генуэзская крепость в Судаке – кусочек Италии в Крыму
• Крымские горы, необычный взгляд
• Борьба идей на Перекопе – 1920 год
• Набоков в Крыму