Погасло дневное светило;
На море синее вечерний пал туман.
Шуми, шуми послушное ветрило,
Волнуйся надо мной, угрюмый океан.
Я вижу берег отдаленный,
Земли полуденной волшебные края;
С волненьем и тоской туда
Стремлюся я…

Так в своем письме брату писал 20-ти летний Александр Пушкин в конце августа 1820г. по прибытии ранним утром из Феодосии в Гурзуф. Почти три недели, проведенные там, стали, по словам самого поэта, «самыми счастливыми днями» его жизни и заняли, несомненно, значительное место в его душе, ибо по прошествии даже десяти лет, работая над «Странствиями Онегина», он с прежним чувством и волнением, как будто в тот самый день, пишет:

Прекрасны вы, брега Тавриды,
Когда вас видишь с корабля
При свете утренней Киприды,
Как вас впервой увидел я;
Вы мне предстали в блеске брачном:
На небе синем и прозрачном
Сияли груды ваших гор,
Долин, деревьев, сел узор
Разостлан был передо мною.
А там, меж хижинок татар…
Какой во мне проснулся жар!
Какой волшебною тоскою
Стеснялась пламенная грудь!
Но, муза! Прошлое забудь.

Давайте сегодня побываем в тех местах и попробуем найти дом, где в Гурзуфе жил в то лето Александр Пушкин. Для этого, правда, придется проникнуть на территорию санатория им.А.С.Пушкина (вот бы он подивился!) и в самой глубине его найти дом с мемориальной табличкой, которая действительно подтвердит проживание в нем известного поэта. Дом этот, вполне обычный сегодня и претерпевший за многие годы значительные изменения и перестройки все стоит, хотя вряд ли его узнал бы сам Пушкин. Тогда же, в 20-х годах XIXв., это было совершенно необычайное здание, достаточно подробно описанное И.А.Муравьевым-Апостолом, побывавшего в нем буквально через месяц после отъезда Пушкина: «Огромное здание состоит из крылец и переходов, с навесом вокруг дома, а внутри из одной галереи, занимаемой все строение; исключая четыре небольшие комнаты, по две на каждом конце, в которых столько окон и дверей, что негде кровать поставить. В этом и состоит все помещение, кроме большого кабинета над галереей под чердаком, в который надобно с трудом пролезть по узкой лестнице».

Этот «воздушный дворец», казалось бы так мало приспособленный для жилья и летнего отдыха, тем не менее всегда был радушно открыт для всех приезжих, а принадлежал достаточно известному тогда не только в Тавриде, но и в России, а так же во Франции человеку – герцогу Ришелье (см.статью о нем на нашем сайте). Тогда этот дом был одним из первых европейских строений в Крыму со времен его завоевания Екатериной и гордо возвышался на береговом склоне среди яркой зелени в устье речки Авинды в прекрасной Гурзуфской долине, меж отрогами Яйлы и Медведь-горой. Непонятно где и как, но в этом наполненном почти лишь только одним воздухом доме многочисленные его гости все же умудрялись расположиться. Таким же чудом расположилось в тот раз и семейство генерала Н.Н.Раевского, вместе с которым, как известно, прибыл в Крым и Пушкин. Можно предположить, что, скорее всего, в большом кабинете под крышей поселились все барышни – Екатерина, Софья, Мария и Елена (вместе с гувернанткой), а в остальных четырех жилых комнатках внизу заняли сам генерал Николай Николаевич Раевский, его супруга Софья Алексеевна, француз Фурнье, доктор Е.П.Рудыковский и, наконец, Николай Раевский-младший со своим другом Александром Пушкиным.

Чем занимались? А чем занимаются обычно на отдыхе у моря? Гуляли по окрестностям, купались, плавали на лодке… По воспоминаниям Раевских, часто беседовали о литературе, перечитывали Вольтера, Байрона, Шенье, античных авторов (брали старинные книги из библиотеки хозяина), занимались английским языком. В одном из писем сам же Пушкин и писал: «В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностью неаполитанского lazzarone. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря – и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание в Юрзуфе оставило у меня в памяти» (на старинных изображениях Гурзуфа видно, что возле дома Ришелье росло несколько кипарисов, все тогда достаточно молодые и невысокие; сегодня это огромные деревья, каждому около двухсот лет, но который из них «пушкинский кипарис», пожалуй, и не догадаться).

Это письмо кажется, пожалуй, не слишком-то и восторженным… Однако нужно вспомнить, что молодой поэт прибыл в Крым от берегов Невы «изгнанником», разочарованным в жизни и обуреваемым сложными чувствами тоски, обиды, обмана лучших надежд и ожиданий, но сам «прелестный край», а также вдруг проснувшаяся любовь к одной Прекрасной Даме явились бальзамом для душевных его ран. И определенно именно здесь в Гурзуфе случился с ним тот «целительный переворот», когда вновь вернулись к поэту равновесие и воодушевление, душевный покой и желание творить. Возможно, тогда же была им написана поэма «Таврида», увы, затем почти полностью уничтоженная автором, не желавшим обнаружить тайну своей любви…

Биограф Пушкина П.И.Бартенев так писал об этой важнейшей тайне жизни поэта: «К воспоминаниям о жизни в Гурзуфе несомненно относится тот женский образ, который беспрестанно являлся в стихах Пушкина, чуть только он вспомнит о Тавриде… Но то была святыня души его, которую он строго чтил и берег от чужих взоров, и которая послужила внутреннею основою всех тогдашних созданий его гения. Мы не можем определенно указать на предмет его любви: ясно, однако, что встретил он его в Крыму и что любил его без взаимности». Не поэтому ли сам Пушкин упорно умалчивал почти обо всех событиях своего пребывания в Гурзуфе?.. Некая дымка таинственности окутывает круг общения поэта в эти недели. Твердо, по документам, мы знаем лишь о Раевских. Пушкин отдал дань благодарности и любви всему замечательному семейству. О генерале и всех его родных он писал: «…человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Все его дочери – прелесть, старшая – женщина необыкновенная…». Но были ли еще какие-либо знакомые у поэта в Гурзуфе? Предположительно называют два семейства, связанных с Раевскими родством и жившими неподалеку от Гурзуфа. Первое – это брат крестницы генерала Раевского Анны Ивановны, Александр Иванович Крым-Гирей, живший в своем имении Суук-Су в полутора километрах от дома Ришелье (здание также, увы, не сохранилось). Необходимо заметить, что он был человеком весьма примечательным: крымским татарином, но выросшим, получившим образование и воспитанным в Англии; в родном же Крыму с удовольствием занимался миссионерской и просветительской деятельностью среди местных жителей. Этот потомок крымского хана любил и хорошо знал полуостров и его историю; вполне возможно, что как раз его биографические воспоминания стали темой для написания Пушкиным в последствии поэмы «Бахчисарайский фонтан».

Другим же семейством, бывшем так же в родстве с Раевскими, была семья Андрея Михайловича Бороздина, бывшего Таврического губернатора (его супруга, Софья Львовна, была сестрой Раевского). Дача Бороздиных находилась в Кучук-Ламбате (ныне – территория санатория «Утес»), примерно в 15 верстах от Гурзуфа к востоку от Аю-Дага (Медведь-горы). Дача стояла на западной покатой стороне древнего мыса Плака, почти на берегу моря и напоминал более всего итальянский дом с круглой стеклянной галереей, покрытой куполом, где на просторном балконе обычно пили чай и наслаждались живописным видом. На берегу была устроена пристань с лодками, а вокруг разбит прелестный парк, полюбоваться которым, кстати, можно и сегодня в отличие от дома, к сожалению не сохранившегося. Кучук-Ламбат (ныне Малый Маяк) по праву называли тогда самым живописным местом на Южнобережье. По воспоминаниям современников, А.С.Пушкин бывал в этом чудесном местечке не раз и был довольно коротко знаком с обитателями дома… И кто знает, возможно, тайной любовью Пушкина была одна из дочерей Бороздина – Мария или Екатерина?

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,
На утренней заре я видел Нереиду.
Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:
Над ясной влагою – полубогиня грудь
Младую, белую, как лебедь, воздымала
И пену из власов струею выжимала…

В 15км к югу от Севастополя в небольшой, закрытой со всех сторон бухте расположился этот небольшой, древний (2500 лет) и легендарный поселок – Балаклава. Об уникальности его судите сами:

Первой базой русских судов в Крыму стала Балаклавская бухта во время Русско-турецкой войны 1768-1774гг. Отсюда (за 10 лет до основания Севастополя) в 1773г. в Ахтиарскую бухту (ныне - Севастопольскую) отправилась специальная бригада для составления первых подробных карт для будущего порта.

Первая в Крыму железная дорога с паровой тягой была построена англичанами в Балаклаве во время осады Севастополя 1854-1855гг. Длина дороги составляла почти 13км (8миль). Проложена она была за два месяца, а по окончании военных действий продана туркам.

Первые в мире военные снимки (360шт.) были сделаны в Балаклаве первыми же в мире военными фотокорреспондентами: придворным фотографом королевы Великобритании Роджером Фентоном и фотографом английской армии Джеймсом Робертсоном.

Первая в мире сестра милосердия Флоренс Найтингейл была в Балаклаве трижды (с апреля 1855г. по июнь 1856г.).

Первые поисковые подводные работы проведены были в Балаклаве специально созданной там же в 1923г. советской ЭПРОН (экспедицией подводных работ особого назначения).

Первый морской водолазный техникум в бывшем Советском Союзе был создан также в Балаклаве в 1931г.

Первая в мире междугородная трамвайная линия, соединившая Севастополь с Балаклавой, была проложена в 1926г. (разрушенная во время войны, уже не восстанавливалась).

Первая в СССР ветроэлектрическая станция (ВЭС) была построена в Балаклаве на Караньских высотах в 1931г. (на ту пору она была самой большой в Европе).

И, наконец, первая и единственная в мире подземная гавань (подземный завод) для ремонта субмарин – «Объект №825 ГТС», о котором теперь более подробно.

Удобную и отлично зарекомендовавшую себя в годы Великой Отечественной войны балаклавскую бухту сразу же после победы военными специалистами задумано было использовать для обслуживания подводных лодок Черноморского флота. Разработка проекта этого тут же засекреченного объекта была поручена ленинградскому институту «Гранит». Задание было выполнено блестяще, так что даже заслужило одобрения лично Иосифа Сталина. В нем военные инженеры предлагали оригинальную идею использования естественного рельефа местности, построив подземный комплекс площадью 10кв.км (!) прямо в горе, возвышающейся на 120м над западным берегом Балаклавской бухты. Стержнем (или как сказали бы сейчас, «фишкой») комплекса был туннель длиной 608м. Предполагалось, что подлодки, войдя незаметно, под водой, в бухту, должны были пройти по нему в сам комплекс, где затем, получив ремонт и пополнив боезапас, так же незамеченными и уже другим ходом снова выйти в открытое море для выполнения военных задач.

Сооружение этого секретного объекта, зашифрованного под литерами ГТС №825, вели в течение десяти лет (с 1953г. по 1963г.) не только военные строители Черноморского флота, но и мирные метростроевцы из Москвы, Ленинграда, Киева и Тбилиси (естественно, под подписку о неразглашении; точно так же обязаны были хранить военную тайну и все жители Балаклавы и Севастополя, оформленные на работу «на стратегический объект»). Кроме технических функций, это подземное сооружение должно было стать в случае ядерной атаки и достаточно серьезным бомбоубежищем как для подлодок, так и для 1,5тыс. человек обслуживающего персонала вместе с жителями поселка (в автономном режиме, то есть со своим освещением и вентиляцией, а также с необходимым запасом продовольствия, питья и медикаментов, люди могли пробыть здесь до 30 суток). Специально разработанные стены, в ряде мест доходившие до толщины 3-х метров(!), должны были при необходимости выдержать удар как минимум стокилотонной атомной бомбы; внутри так же было предусмотрено несколько противоатомных заграждений. Естественно, что вход и выход, находившиеся в разных местах, были так ловко устроены в целях маскировки, что их не видно было ни при заходе в бухту, ни с противоположного берега (в саму же Балаклаву все эти годы можно было попасть только по спецпропускам).

Ворота в подземный коридор (так называемую «потерню») были изготовлены из дорогого алюминиево-титанового сплава. Каждая их створка весила 10т и открывалась уж конечно не руками охраны, а специальным гидравлическим приводом. Раз и навсегда установленные, их невозможно было ни снять, ни разобрать (и это к счастью, так как, исключительно, поэтому они и по сей день стоят целехонькими). Открывались ворота только по приказу и только для пропуска транспортных средств, причем в основном в ночное время. Сначала подлодка подходила к ним скрытно, под водой, затем с помощью специальных механизмов на полметра поднимался понтонный мост и отводился в сторону, освобождая ей путь дальше по каналу. Открывались ворота. В недрах ожидал еще один 150-тонный заслон с электроприводом и только за ним уже находился сухой док длиной 102м, из которого в течение нескольких часов выкачивалась морская вода, после чего лодка становилась на стапеля и ремонтная бригада могла приступать к работе.

После завершения ремонта канал снова заполнялся водой, и субмарина могла отправляться на выход в горловину бухты. Всего в подземном канале могло находиться одновременно 6 малых или 3 средних подводных лодки. Большие же лодки обслуживались только на морских заводах Севастополя. К слову сказать, атомных подводных лодок у Черноморского флота никогда не было, а в хранилище был только атомный боезапас.

Вся секретная деятельность вышеописанного объекта продолжалась ни много ни мало почти 30 лет и лишь с развалом Советского Союза в 1991г. бесславно завершилась. Когда же последняя подлодка Российского Флота покинула Балаклавскую бухту, начался демонтаж самого объекта №825, продлившийся вплоть до 1994г. После чего охрана с объекта была снята, а все, что осталось, фактически было предоставлено… на разграбление (что характерно, не помогли даже закрытые противоатомные двери, хотя именно их так и не смогли вывезти – силенок не хватило). Местные власти обращались неоднократно к президенту Украины, чтобы прекратить этот «разбой среди бела дня», но реакция последовала лишь через 10 лет (!). Только с 2004г. объект наконец-то был взят под охрану МВД. А незадолго до этого, с 1 июня 2003г., ему был определен статус Музейного комплекса (ну да, когда в нем уже практически ничего, кроме стен и знаменитых ворот, не осталось). Но нашлись люди, которые, сплотившись вокруг идеи создания в Балаклаве военного музея и достопримечательности мирового уровня, уже несколько лет неустанно собирают экспонаты, восстанавливают освещение, делают макеты, проводят экскурсии и мечтают… Мечтают к 2010г. достойно завершить создание достаточно полной и интересной экспозиции к истории черноморских субмарин и этой единственной в мире подземной гавани-заводу. Спасибо им! Удач и успехов!

В каком бы городе Крыма вы ни отдыхали, если в экскурсионном бюро вам на глаза вдруг попадется маршрут в Балаклаву с посещением Военного музея – берите билет и смело отправляйтесь в путь (особенно если вы с детьми). Маленькая Балаклава, спрятанная в уютной бухте, всегда рада гостям. На набережной вам поведают ее историю и историю развалин на холме – средневековой крепости Чембало. Напомнят о хитроумном Одиссее, сумевшем уйти от Циклопа (ведь легендарная бухта Листригонов – одноглазых великанов – это тоже здесь!). Расскажут, почему во времена Крымской войны ее называли «Маленьким Лондоном». Покажут заповедные мысы Айя и Фиолент, а также самый высокий маяк на территории СНГ - Инкерманский маяк (высота его огня над уровнем моря 196м!). Проведут по самой высокой каменной лестнице в Крыму, что у Балаклавского Свято-Георгиевского монастыря (почти 700 ступеней, а когда-то их было 891, ибо год постройки ее – 1891-й). Если повезет – позволят искупаться на уникальном Яшмовом пляже или выйти на ялике в открытое море. А потом, в конце концов, запах жареной черноморской ставридки или камбалы непременно сманит вас в один из ресторанчиков на набережной и вам можно будет только позавидовать…

Автор: Самарина (использованы материалы книги В.Шавшина «Балаклава»)

Пожалуй, самые известные его строки: «Я плачу с плачущим, со страждущим страдаю и утомленному я руку подаю…» или «Как мало прожито – как много пережито…»

А.П.Чехов о нем написал так: «Надсон гораздо больший поэт, чем все современные поэты, из всей молодежи, начавшей писать на моих глазах…»

Когда будете в Ялте, не поленитесь найти Бассейную улицу на Поликуровском холме, а на ней – дом 24. Дом небольшой, не отличающийся архитектурными изысками, но на нем есть мемориальная доска с высеченными словами: «Здесь жил и умер в 1887г. поэт Семен Яковлевич Надсон». Не знаю, говорит ли сейчас кому-нибудь что-либо это имя и упоминают ли сейчас о нем как о поэте на уроках литературы, но в советских школах старались не распространяться. Вот и у нас в Крыму о доме на Бассейной и о жившем в нем когда-то поэте не было особенно известно. И это понятно, поскольку ни «бойцом суровым», ни «барабаном эпохи», как некоторые, он не был… Его место скорее было среди так называемых «упадников» - Гумилева, Ахматовой, Цветаевой, Пастернака, Есенина. Хотя справедливости ради нужно сказать, что в 1962г., к 100-летию со дня рождения, в СССР даже вышло его полное собрание стихов в серии «Библиотечка поэта», но советская молодежь им определенно не зачитывалась. Однако было время в российской литературе, когда его не только читали, но знали буквально наизусть, первый томик его стихов был просто нарасхват, а потому издавался за очень малый срок 5 раз подряд!

Но вернемся к мемориальной табличке на доме №24, к словам «жил и умер» и в знак памяти и уважения к почти неизвестному сегодня поэту Семену Надсону обратимся хотя бы ненадолго к тем временам. Ялта стала его последним приютом – здесь больному поэту суждено было умереть, а перед этим предстояло прожить очень нелегкую и очень короткую жизнью - всего 24 года. Именно «предстояло», так как большая часть из этой жизни была гораздо более горестная, чем можно себе представить. «Жизнь одиночества, жизнь горя и сомнений, - / Что пожалеть мне в ней и что благословить?» - увы, это слова самого поэта, но немногие за столь короткий срок успели прожить так же ярко и сделать так же много…

С.Я.Надсон родился 14 декабря 1862г. в Петербурге. Отец его был одаренным музыкантом, но «психическая болезнь» свела его в могилу, когда Семену было всего два года. Тогда они остались втроем: матушка, сестра Анна и он. Мама была очень красивой и добросердечной. Происходила из старинного дворянского рода Мамонтовых, хотя самому роду будто бы и не было особого дела до своих несчастных родственников. Начались мытарства… Антонина Степановна вынуждена была пойти работать гувернанткой в один богатый дом. Последовавший затем второй брак не принес ни счастья, ни облегчения ни ей самой, ни ее детям: второй супруг оказался также очень нездоровым человеком, пугавшим детей истериками и вспышками гнева, и покончившим жизнь самоубийством. Так что еще совсем маленьким Семен хлебнул немало горького, но между тем рос пытливым и умненьким мальчуганом. В 4 года научился читать и к 9 годам прочитал почти все книги в доме, а их было немало. Так же рано начал писать стихи. И тут снова горе – умирает мама, когда ему исполняется 11 лет. Теперь они с сестрой остаются круглыми сиротами. Два маминых брата не находят ничего лучшего, как разлучить их, взяв в разные семьи на воспитание. В своем дневнике мальчик пишет: «Как пусто то, что называют жизнью» - и это в 12 лет!

В гимназии Семену поначалу трудно: он слабый, но гордый, честный и справедливый. По доброте своей никому не может отказать в помощи, так что скоро все спешат к нему. А он после приготовления своих уроков, еще и пишет сочинения, чуть ли не всему классу, причем все разные и при этом хорошие (!) Ночами читает, пишет дневник. Видимо, неся в себе талант отца, очень любит играть на скрипке и фортепьяно; мечтает попасть в консерваторию. Вдруг в 15 лет влюбляется в сестру своего одноклассника Наталью. И она отвечает ему взаимным трепетным, девичьим чувством. Вот, кажется, и счастье пришло! В доброй, хорошей Наташиной семье юному поэту советуют попытаться напечататься. Несколько стихотворений он отправляет на свой страх и риск в журнал, и одно из них печатают! Тут же конечно мечты: буду печататься, первым делом на гонорары куплю часы и отдам починить скрипку; потом куплю американские коньки и постепенно стану приобретать книги всех русских классиков… Но снова жесточайший удар. От скоротечной чахотки внезапно умирает его любимая Наташенька. Свет меркнет в глазах, рвется из души вопль, рвутся стихи…

Ему нет еще и 17, когда он оканчивает, наконец, казенный кадетский корпус, куда из экономии отдал его дядя-опекун. Но и теперь Семена отправляют отнюдь не в консерваторию и не в университет, а снова за казенный счет в военное училище (единственное место, где ни за что не надо платить). Но куда ему в лагеря с его слабым здоровьем?! Занятия на плацу в холода в одних мундирах… Схватывает катар правого легкого (отсюда, видимо, и пойдет развиваться чахотка). Пишет в дневнике: «Я состарился, И состарился скверной старостью. Непосильная тяжесть… Порой мне кажется, что я не живу, а читаю книгу о том, как жил и страдал кто-то другой. Смерти я не боюсь, но жить так хочется!». Но пишет и стихи, и пишет много. Также много читает, а еще тут же в училище ставит спектакли, сам играет в них, поет в хоре юнкеров. Откуда столько сил?! Загонял себя до такой степени, что едва волочил ноги. Болезнь все более стала давать себя знать. Зато (о счастье!), Печатается в «Отечественных записках» у самого Салтыкова-Щедрина! И наутро вдруг просыпается знаменитым: восторженные отклики, одобрительные рецензии, предложения от других журналов одно за другим!

В сентябре 1882 Семен Надсон выходит из училища офицером - подпоручиком 148-го Каспийского полка, расквартированного в Кронштадте. Снимает небольшую комнатку, почти каждый вечер у него собираются друзья: споры, беседы, чтения, гитара, скрипка. Он красивый, общительный и добросердечный – весь в свою маменьку. Его любят, к нему тянутся и он, как обычно, всем помогает: кому советом, кому деньгами (когда может, причем безвозмездно). Ночами снова пишет, как будто боится не успеть… Так два года проходят в Кронштадте. Но без Петербурга он не может, часто туда выбирается, по любой погоде и любым попутными средствами. И всегда в тонкой шинели, отчего постоянно простужается. Не удивительно, что, наконец, летом 1883г. открывается туберкулез. Только потому и разрешили выйти в отставку. Шутит: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!». Теперь он свободен и тут же получает предложение работать секретарем в газете «Неделя». Но болезнь не отступает, о чем не жалобы, а лишь короткая запись в дневнике: «В 1884г. начал умирать. Затем – честь имею кланяться».

Друзья и Литературный фонд выделяют средства на лечение за границей, и Семен Надсон едет в Германию, Францию, Швейцарию, хотя замечает: «…Да не тянет меня красота этой чудной природы. Не зовет эта даль, не пьянит этот воздух морской…». И Пасха на чужбине ему совсем не понравилась: «Пасха бывает всюду, была она и в Ницце. Но Христос воскресает только в России. Слишком чопорны, слишком холодно-торжественны для нее сухопарые французы». Пока он за границей, дома, в марте 1885г., случается важное событие: выходит, наконец, посвященная любимой Наташеньке первая книжка его стихов! Читатели принимают ее с восторгом. Расходится она мгновенно. За последующие полтора года выдерживает 5 изданий! Это не шутка! Так многократно пока еще не издан ни один поэт!.. Как хорошо, радостно, но радоваться в полную силу не дает проклятая болезнь. Врачи из Парижа направляют в Берн на операцию - силы почти совсем потеряны. Но пишет: «Прочь, тени грозные, - неситесь мимо, мимо!» и рвется домой – в родной Петербург. Однако встревоженные доктора гонят поэта теперь в Крым и настоятельно советуют: не менее чем на всю зиму. Однако ни жить, ни тем более ехать нет средств, да и Семена мучает его долг Литфонду за предыдущую поездку. Он оказывается в Киеве, где очень удачно дает вечер поэзии. Зал буквально сотрясают овации, самого поэта на руках выносят на сцену, которая утопает в цветах! Его знают и любят. Многочисленные поклонники просят повторного концерта. С радостью соглашается и тут же из заработанных денег отдает долг, а остальное - раздает нуждающимся литераторам. Затем, конечно, обессилев, снова слег…

Только в сентябре 1886г. С.Надсону удается добраться до Ялты. После Ниццы она, конечно, кажется ему невзрачной. Какое-то время кочует по дешевым гостиницам, но к концу осени находит три маленьких комнатки на втором этаже в доме г-на Цибульского на Поликуровском холме (ныне ул.Бассейная, 24). Успокаивается, гуляет, дышит воздухом, выходит в море, постепенно восстанавливает силы, много работает, кроме стихов, пишет рассказы и повести. Лечится у известного ялтинского врача Ф.Т.Штангеева. И тут в Ялте получает радостное известие: его книжку стихов награждают престижной Пушкинской премией Российской Академии наук. Но она же и частично приблизит его конец, вызвав зависть и последующую травлю поэта со стороны одного очень нехорошего человека и бесталанного беллетриста и критика Буренина. Причем даже не о стихах ведет он речь, а не стесняясь в выражениях называет поэта «недугующим паразитом, представляющимся больным, калекой, умирающим, чтобы жить за счет частной благотворительности». Глумится также и над посвящением, и над личной жизнью Надсона. Это – новый удар судьбы. Больной поэт просит друзей вступиться за него. Сам порывается ехать и вызвать обидчика на дуэль. Но, увы, дни его сочтены. Сразу после всех этих событий у Надсона открывается туберкулезное воспаление мозга – самая мучительная форма смерти. Многодневная тяжелая агония: мучительные головные боли, бред, галлюцинации; когда приходит в сознание, молит Господа: «скорее бы, скорее…». Незадолго до этого написал завещание, по которому все свои труды передал Литературному фонду, которые потом позволили не только рассчитаться сполна за все «недугующему паразиту», но и создать весьма значительный фонд для поддержки талантливой литературной молодежи.

19 января 1889г. поэта Семена Яковлевича Надсона, успевшего прожить на свете всего 24 года, не стало. Отпевали его по православному обычаю в ялтинской церкви Св.Иоанна Златоуста, как подпоручика С.Я.Надсона, о чем есть запись в метрической книге. Затем гроб на пароходе «Пушкин» отправили в Одессу, а потом поездом в его родной Петербург. И в Одессе, и в Петербурге его встречали толпы молодежи, несли гроб на руках до самого Волкова кладбища. Могила Надсона находится в нескольких шагах от могилы Добролюбова, Писарева, Белинского. Здесь же потом хоронили еще многих и многих писателей и поэтов России, недаром эту часть кладбища стали называть Литературными мостками.

И, может быть, теперь вдруг появится у кого-нибудь желание взять томик стихов неизвестного ныне Надсона и, наугад открыв его, вдруг прочесть: «Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,/ Кто бы ни был, не падай душой…».

Так будете в Ялте, найдите Бассейную, отнесите букетик цветов, а еще поставьте свечу за упокой раба Божьего Семена в храме, где почти 120 лет назад его отпевали, не очень счастливого, но очень талантливого и совсем еще юного.

Автор: Самарина (по материалам П.Дегтярева и П.Хорошко)
Фото дома Надсона в Ялте - photo.allcrimea.net, автор Игорь Данилов

«Примите, Великий Государь, в изъявление чувств наших от доброго сердца хлеб-соль и низкий поклон от взысканного милостями Вашими населения Евпатории» (из приветствия, зачитанного Городским головой С.Э.Дуваном на перроне у поезда).

«Встреча в Евпатории была одна из самых красивых. Толпа инородцев, татар, караимов в национальных костюмах, вся площадь перед собором – один сплошной ковер розанов. И все это залито южным солнцем» (из воспоминаний А.Вырубовой).

Имея летнюю резиденцию на Южном берегу Крыма, в Ливадии, императорское семейство почти не посещало других городов Крыма (за исключением Севастополя). А в Евпатории, находящейся в западной части полуострова, Николаю II бывать и вовсе не приходилось. Хотя этот приморский город был уже довольно известен и имел значительное курортное развитие с тех пор, как были обнаружены уникальные лечебные возможности грязей местного Мойнакского соленого озера (лимана). С 1886г. больных из России успешно принимала построенная близ озера местными врачами грязелечебница. Но, увы, добираться до Евпатории было довольно сложно. О железной дороге пока лишь мечтали… Хотя юного цесаревича Алексея привозили на лечение в неподалеку расположенный поселок Саки. Известно, что наследник был тяжело болен наследственным заболеванием – гемофилией (пониженной свертываемостью крови, а от этого частыми и опасными кровотечениями). Мальчика пользовали несколько раз сакскими грязями, и врачи считали их влияние благотворным для Алеши.

Городской голова Евпатории М.М.Ефет в ноябре 1913г. побывал на аудиенции у императора в Ливадии, где, рассказывая о своем родном городе, заметил, что «Евпатория – курортный город и обладает такими же целебными грязями, как и Саки, и что население г.Евпатории с завистью смотрит на другие города, имевшие счастье принимать у себя Его Величество». Государь заверил, что скоро дойдет очередь и до Евпатории. Так и случилось. Но причиной ее посещения стали уже события, начавшейся летом 1914г. Первой Мировой войны. С самого ее начала в Таврической губернии был образован Комитет для оказания помощи больным и раненым воинам и его силами был сформирован и послан на фронт полевой лазарет, а так же устраивались госпитали на территории Крыма. Государыня Александра Федоровна все лечение военнослужащих взяла под свою опеку и сама предложила обратить особое внимание на Евпаторию, где «…есть грязи, солнце, море, песочные ванны, Цандеровский институт, электричество, водяное лечение, сад и пляж поблизости». Хотя напомнить ей об этом взял на себя смелость председатель евпаторийской Земской управы С.Э.Дуван, который был в апреле 1915г. в Петербурге и был представлен императрице в Царскосельском дворце, где подарил ей альбом с видами Евпатории и уверил, что лучшего места для излечения раненых не сыскать.

Однако прежде всего нужно было провести к городу железнодорожную ветку (54 версты). Инициатором строительства стал Таврический губернатор Н.А.Княжевич. За 3,5 месяца рельсы были проложены от существующей уже московско-симферопольской железной дороги (а именно от станции Сарабуз, ныне Остряково) и 21 октября 1915г. в 2 часа дня первый поезд подъехал к пока еще временной платформе Евпатории, о чем государю императору была тут же послана телеграмма и получена ответная: «Сердечно благодарю… Очень порадовался Вашему сообщению о столь скором окончании работ по ея сооружению. Николай». Это действительно явилось очень важным событием: во-первых, для доставки раненых на излечение (в городе уже было открыто несколько госпиталей); во-вторых, в связи с закрытием для российской публики европейских курортов из-за войны, в Крым из России поехали тысячи больных и отдыхающих (известно, что Евпаторию в 1916г. посетило 40 тыс.чел. вместо обычных 10 тыс.). По распоряжению Таврического губернатора Н.А.Княжевича на создание лазаретов в Крыму (в том числе и в Евпатории) было отчислено из местных средств 70 тыс.рублей; он же ходатайствовал перед правительством в Петрограде о строительстве после войны новой грязелечебницы на Мойнаках – Всероссийской Алексеевской (в память исцеления местными грязями Цесаревича). Кстати, тогда же местными жителями одна из новых улиц города была названа в честь Княжевича и ныне это одна главных улиц Евпатории, идущая от вокзала до самого моря, к Курзалу (давно пора ей вернуть прежнее имя, вместо имени советского командарма Фрунзе, который ничего полезного для города не сделал, но зато хорошо известен был в Крыму по массовым казням сдавшихся и безоружных белогвардейцев). В связи с открывшимся железнодорожным сообщением самая большая Приморская санатория, возглавляемая С.Э.Дуваном, была превращена в госпиталь имени Александры Федоровны, а сам Дуван за ее отличное устройство был награжден орденом Св.Владимира 4 степени (и до сих пор этот старый санаторий стоит на ул.Дувановской).

Война тем временем продолжалась… У берегов Евпатории часто появлялся немецкий Крейсер «Бреслау», значительно превосходивший наши линейные корабли и крейсера. Наконец, в один из дней (а именно 24 апреля 1916г.) он выпустил по городу из своих 4-дюймовых орудий 50 снарядов, разрушив несколько зданий на берегу и почти полностью пристань (до сих пор на Ильинской церкви видны следы от осколков). Но в город продолжали привозить сотни и сотни раненых. Их-то и решили навестить и подбодрить император Николай с Александрой Федоровной и детьми. Вот когда, наконец, дошла очередь посещения Евпатории августейшим семейством! Незадолго перед этим, в начале мая 1916г., вся семья присутствовала на церемонии спуска на воду линкора «Императрица Мария» (самого большого в России и даже превосходившего пресловутый «Бреслау») в г. Николаеве; затем отправились в Севастополь на смотр Черноморского флота и потом уже в Евпаторию.

16 мая 1916г. в понедельник утром поезд с Императором, Императрицей, Наследником и Великими княжнами прибыл в пункт назначения. Город с нетерпением ждал: на улицах был наведен образцовый порядок, а для эскорта выделена почетная охрана в 400 человек из горожан всех сословий и национальностей. В Евпатории всегда было (и есть) много акаций, и особенно это чувствуется в мае – в пору их цветения, так что не долго думая и с удовольствием, генерал-майор Н.А.Княжевич преподнес императрице, вышедшей из вагона, огромный душистый букет белой акации. Это было, конечно, очень трогательно. Девочкам-княжнам тоже подарили по роскошному букету. На перроне стояли все высшие чиновники не только Евпатории, но и всей губернии. С приветственной речью к долгожданным и дорогим гостям обратился городской голова С.Э.Дуван. Заканчивалась она так: «Примите, Великий Государь, в изъявление чувств наших от доброго сердца хлеб-соль и низкий поклон от взысканного милостями Вашими населения Евпатории». После этих слов Александре Федоровне была вручена старинной арабской работы шкатулка с 30 тыс.рублей на нужды раненых, а оркестр учащихся мужской гимназии исполнил гимн. Затем гостям был подан автомобиль и по улицам города кортеж проследовал к Свято-Николаевскому собору, перед которым уже ждали все начальство, учащиеся города и многие жители – сколько поместилось. Гирляндами из цветов были украшены стены собора, из них же большие буквы «Н» и «А», а над входом надпись – «Боже царя храни». Анна Вырубова, фрейлина императрицы, так описывала потом это событие: «Встреча в Евпатории была одна из самых красивых. Толпа инородцев, татар, караимов в национальных костюмах, вся площадь перед собором – один сплошной ковер розанов. И все это залито южным солнцем…»

В 11 часов под колокольный звон и непрерывное «ура» вышел из алтаря Архиепископ Таврический и Симферопольский Дмитрий с духовенством. Царь и члены его семьи приложились к Святому Кресту, а Высокопреосвященный окропил всех святой водой. Начался молебен с провозглашением многолетия Царскому Дому, Державе Российской, русскому воинству. По окончании службы Архиепископ Дмитрий благословил Государя иконой Св.Николая Чудотворца.

Потом царская семья из уважения ко всем конфессиям многонационального города почтила своим присутствием и татарскую мечеть Джума-Джами, и караимскую кенасу, побывала у главной синагоги города. И везде главы общин преподносили именитым гостям хлеб-соль, а императрице – цветы. Наконец отправились в «Приморскую» санаторию. Все из находившихся на излечении (которые могли ходить) и офицеры и солдаты выстроились во дворе прямо в больничных халатах. Николай II с цесаревичем и полковником Крыжановским (начальником лазарета) обошел строй, поблагодарил всех за службу и вручил нижним чинам медали. В это же время государыня с дочерьми беседовала в палатах с тяжелоранеными, а затем, по просьбе офицеров, сфотографировалась с ними на память. Затем все семейство отправилось в земской лазарет познакомиться с условиями лечения и пребывания раненых, где было встречено старшим врачом Казасом и всем медперсоналом, очень взволнованным таким высоким посещением. Здесь также вручались награды солдатам и высказывались пожелания о скорейшем их выздоровлении. Уже покидавших лазарет императора и его близких одарили букетами полевых цветов юные воспитанницы Донузлавского земского двухклассного училища.

В час дня представители губернских и городских властей были приглашены на завтрак в императорский поезд, на котором государь лично поблагодарил городского голову С.Э.Дувана за оказанный прием, за проделанную работу, подарил ему памятный подарок – золотой портсигар с бриллиантовым гербом и добавил: «Сердечно благодарю за все виденное, передайте населению Мой привет и благодарность за радушный прием, искренне желаю вашему городу дельнейшего процветания и успеха».

Всю вторую половину дня императорское семейство провело на прибрежной даче Дувана «Мечта». «Гуляли по берегу моря, сидели на песке и пили чай на балконе. К чаю местные караимы и татары прислали всевозможные сладости и фрукты». И, наверное, единственное, чем был огорчен Николай, так это тем, что не удалось выкупаться в море – мешала толпа любопытных, да и майский воздух все же был прохладен. Затем в своем дневнике государь написал о Евпатории так: «Город производит очень приятное впечатление и надо надеяться, разовьется в большое и благоустроенное лечебное место».
А в седьмом часу вечера все августейшее семейство покинуло наш город. Так уж случилось, что Евпатория была последним местом пребывания императора Николая II в Крыму. До отречения и страшных событий оставалось уже совсем немного времени…

Какое-то время на евпаторийском пляже стояла крепость из песка и камешков, выстроенная Алексеем в тот майский день, и ее, сколько могли, охраняли местные гимназисты, даже огородив самодельным заборчиком…

О посещении Евпатории императором и его семьей в архивах есть фильм, снятый тогда оператором акционерного общества «А.О.Дранков и К», а также сохранилось несколько фотографий тех дней.
Автор: Самарина (благодаря материалам М.Кутайсовой).

«Он поднялся на две тысячи футов над черной массой воды и, не задумывая ни на мгновение о неудаче, о смерти, плотно прижал к телу широкие части крыльев, подставил ветру только узкие, как кинжалы концы – перо к перу – и вошел в отвесное пике… Скорость – это мощь, скорость – это радость, скорость – это незамутненная красота».

Ричард Бах. Чайка по имени Джонатан Ливингстон.

Эта «чайка, которая живет в каждом из нас», по утверждению Ричарда Баха, как раз в нем, в Константине Арцеулове, и в самом деле по настоящему взмыла в воздух и совершила тот мятежный и удивительный полет, который, впрочем, был вовсе не безрассудным и головокружительным, но математически просчитанным его инженерным талантом и летным опытом. Он первым определил и осуществил реально возможность так называемого «преднамеренного штопора» - этой фигуры высшего пилотажа, до того считавшейся смертельной.

Но как все же причудливы людские судьбы…

Родился он в Крыму, в Ялте 17 (29) мая 1891г. в семье корабельного инженера Константина Арцеулова, женатого на дочери известного художника-мариниста И.К.Айвазовского. Его, так же как отца и прадеда, назвали Константином. Все Костино детство прошло в доме его знаменитого деда в Феодосии. Существует даже одна редкая фотография, на которой он совсем маленький, лет четырех, сидит на колене дедушки – великого Айвазовского, легко узнаваемого по его пышным бакенбардам и задумчивому взгляду. На обучение мальчик был определен в Севастопольское реальное училище, где увлекся сначала рисованием, что, пожалуй, и не удивительно, учитывая родственные корни, но другое его увлечение, не менее сильное, было уже не так легко объяснить – его увлечение высотой, небом (в 13 лет он строит свой первый планер!). Но, как и всякий мальчишка, родившийся у моря, отчаянно любит и его, мечтает стать моряком. В 1905г. родители отправляют Костю в С.Петербург, в Морской корпус. Но гардемарином стать ему, видно, не судьба: по болезни его отчисляют из училища через три года.

Он возвращается в Крым и живет в имении своей матери в Отузах (ныне Щебетовка), неподалеку от Феодосии, где усердно готовиться к другому поступлению - теперь уже в Академию художеств. Но, увы, и здесь юношу ждет неудача. Экзамены в Академию им провалены. И как бы невольно думаешь, что будь это в наше, менее щепетильное время, этот случай пожалуй бы и не имел места: уж внука-то великого Айвазовского наверняка бы приняли… Тем не менее, тогда приемная комиссия посчитала художественные работы Константина Арцеулова недостаточно хорошими для возможного его обучения в этой высшей российской школе живописи. К счастью, юноша рисования все же не оставил, а взял ряд уроков у известных мастеров – художников К.Юона, Л.Бакста, М.Добужинского, М.Лансере, что впоследствии ему, несомненно, пригодилось (об этом чуть позже).

Фактически методом исключения судьба оставляет юноше его заветное увлечение – небо. И, вернувшись в Крым, в Отузы, он строит свой третий планер. И не только строит, но и совершает на нем полет. А в 1910г. уже в третий раз отправляется в Петербург, теперь уже на недавно открывшийся авиационный завод: поступает на него рабочим и там же учится летать на аэропланах. Уже через год Константин Арцеулов успешно пройдет испытания и получит звание пилота-авиатора – наверное, самой редкой профессии в России того времени. А в скорости он в родном Крыму становится пилотом-инструктором организованного в Севастополе аэроклуба.

В 1914г. начинается Первая мировая война и 23-летний Константин уходит на фронт. Служит в кавалерии, награжден тремя орденами. В 1915г. переведен в военную Севастопольскую (Качинскую) школу авиации и получает соответствующее звание военного летчика. Служит во фронтовом разведывательном авиаотряде, где так же со временем удостаивается орденов - Св.Анны и Св.Владимира 4-й степени. Вот тогда-то на Качинском аэродроме (летом 1916г.) «безумный прапорщик», как его тогда называли курсанты, Константин Арцеулов, выполнил впервые опасную и фактически запрещенную руководством училища фигуру высшего пилотажа – «штопор», причем три раза подряд! Доказав реально ее возможность, он затем успешно обучил этому воздушному маневру всех курсантов, так как уже с сентября этого же года был назначен руководителем класса истребителей Севастопольской военной школы. И не раз потом с его легкой руки русские летчики в ходе боя смело заходили в «штопор», чем буквально ошеломляли и дезорганизовывали немецких авиаторов.

Революционные события крепчали в России и постепенно приближались к Крыму… Поскольку при П.Н.Врангеле Константин Арцеулов был лишь преподавателем и в военных операциях не участвовал, это во многом его спасло, а его знания и опыт позволили и дальше служить Отечеству, но уже теперь в качестве «красного военного летчика».

Пилот 18го корпусного авиационного отряда Константин Арцеулов возле своего трофейного “Альбатроса”

С середины 1921г. его переводом назначают начальником летной части 1-й Московской высшей школы красвоенлетов. Кроме того, он – летчик-испытатель №1 новых моделей самолетов. Но даже такой занятой, находит время и возможность, не забывая своего увлечения планеризмом, организовать в ноябре 1923г. Первый Всесоюзный планерный слет в родных местах – в Коктебеле (Планерском). Там же, между прочим, получает все высшие призы как конструктор.

С 1927г. К.К.Арцеулова переводят в гражданскую авиацию, где он в основном занимается аэрофотосъемкой. Близится 1933 год – очень сложный год в его жизни. Руководство страны присуждает ему высшее летное звание того времени – звание заслуженного летчика СССР, но через короткое время оно же отстраняет его навсегда от полетов, от любимой работы, от неба, припомнив вдруг что-то из его дореволюционного прошлого… Родившегося 42 года назад на теплом Черном море, его отправляют на поселение к далекому и студеному Белому морю. Бывший летчик-испытатель №1, учитель и друг таких выдающихся конструкторов-авиаторов, как С.П.Королев, А.С.Яковлев, О.К.Антонов, он становится в забытом Богом северном порту капитаном маленького буксира (ну хоть не лагеря, хоть не расстрел, как многим). Вот когда неудавшемуся некогда гардемарину пригодилась, наконец, и морская наука… И, между прочим, буксир под его руководством стал одним из лучших по дисциплине, порядку и внешнему виду. Да, настоящий человек любое дело делает по-настоящему!

Уже после войны Константин Константинович Арцеулов возвращается в Москву. Он реабилитирован. Его ждет преподавательская деятельность в одном из самых престижных вузов страны – в Московском авиационном институте. И тут к бывшему летчику и капитану приходит, наконец, его самое первое увлечение – рисование. Когда-то давно, еще в 1913-15гг. вместе с друзьями Н.Марксом и М.Волошиным они собирали материалы к книжке «Легенды Крыма» и Константин тогда собственноручно сделал в ней все иллюстрации (причем весьма удачные). Захотелось вновь заняться графикой.

Константин Арцеулов и Сергей Королёв на торжественном заседании в честь 40-летия планеризма в Советском Союзе, 16 декабря 1963 г.

Он успешно сотрудничает с несколькими издательствами (более всего с «Детгизом»), а всего с его рисунками и художественным оформлением за несколько лет выходит более 50 книг! Кроме того, им же проиллюстрировано 240 (!) номеров очень популярного в советское время журнала «Техника – молодежи» и других изданий. И хотя он писал и акварели, и работы маслом у него были, но подражать деду-маринисту не стал, так же как и своим мировой известности двоюродным братьям – художникам М.Латри и А.Ганзену. Он выбрал свой путь в творчестве на земле точно так же, как когда-то уходил своим и только своим путем в небо. И еще: наверное, лишь единицы знают, что первая советская почтовая марка, посвященная отечественному освоению космоса, была напечатана в 1957г. по его рисунку – К.Арцеулова. Вернее, сначала это был его плакат, который успешно прошел конкурс и стал первым претендентом на исполнение в виде почтового знака СССР.

В конце остается лишь добавить, что Константин Константинович прожил долгую жизнь (89 лет; окончил земной путь18 марта 1980г.) и, как вы уже наверняка успели убедиться, и неожиданную, и сложную, но яркую, деятельную и всегда творческую, при любых обстоятельствах. Его дочь, а за ней и внук стали, так же как он, художниками, успешно продолжив семейную традицию. Но чайка, та чайка, которая хотя и живет в каждом, взмыла в небо именно с ним, а значит, его душа как-то особенно жаждала этого высокого, пронзительного небесного полета…

Автор: Самарина
по материалам: (Л.Даниленко, научного сотрудника картинной галереи Айвазовского, а также В.Зарубина).
Фото: портрет К.Арцеулова – сайт rusf.ru

…Володя, помнишь горы Крыма и скукой скорченную Керчь?..
И.Северянин.

Эти литературные, но более скандальные события происходили в Крыму в самом конце 1913-го и в январе 1914 года. Только-только заявившему о себе Владимиру Маяковскому тогда исполнился 21 год, но, как позднее вспоминал И.Северянин, он «уже вовсю грохотал в Харькове и делал наскоки на другие города, так что казалось, что это двигалась по городам ходячая колокольня, которая гудела на всю Россию…». Сам же Игорь Северянин (настоящая фамилия – И.В.Лотарев), на ту пору 27 лет от роду, был даже более известен, чем Маяковский, как стихами, так и своими так называемыми «поэзоконцертами» (то есть чтением стихов с эстрады).

А началось все с оглушительного успеха Северянина в марте 1913г., когда в свет вышел его сборник «Громокипящий Кубок». Тогда-то и предложил ему Федор Сологуб поехать в первое совместное турне по городам России. Турне было большим: от Минска до Одессы и далее в Крым. Это был первый приезд Игоря Северянина в Тавриду. Публика встречала новомодных поэтов с восторгом и охотно платила деньги. Он, как обычно, стоя на сцене в черном костюме, с руками, скрещенными на груди, всем видом подчеркнуто отстранившись от публики и полуприкрыв глаза, даже не читал, а скорее распевал свои, как он говорил сам, «поэзы»: «Позовите меня, - я прочту вам себя, я прочту вам себя, как никто не прочтет…»
Поэмы были не менее специфичны, чем сам «поэт-эстет», а все вместе, конечно, выглядело как настоящее шоу и вызывало буквально шквал аплодисментов. Такие своеобразные концерты были даны в Ялте, Севастополе, Симферополе и Бахчисарае. Скорее всего, именно этот успех и послужил развитию идеи следующего большого турне, посетившей местного, симферопольского поэта-футуриста – Вадима Баяна (В.И.Сидорова).

Владимир Иванович Сидоров был купцом, имел хороший собственный дом на улице Долгоруковской (ныне ул. К.Либкнехта), а также и средства на то, чтобы не просто печатать еженедельно свои стихи в газете «Тавричанин» под псевдонимом «Вадим Баян», но и позволить себе издать книжку в известном издательстве М.О.Вольфа, названную, как и полагалось настоящему футуристу, красиво и замысловато - «Лирический поток. Лирионетты и баркароллы». Кстати, так же, по-видимому, за гонорар заказано было предисловие к ней известному критику И.Ясинскому и самому И.Северянину. Баян часто бывал в Москве и Петербурге, был знаком со многими поэтами и вел с ними переписку. Так в письмах и сговорились с Северяниным провести в январе 1914 года новый поэтический тур по Крыму. Сидоров брал все расходы по подготовке и содержанию поэтов на себя. Кроме того, на его средства был издан сборник статей «Критик», фактически рекламирующий будущее «турне титанов русской поэзии»; об этом же возвещали тысячи афиш, расклеенных на городских тумбах и выставленных в витринах лучших магазинов не только в Крыму, но и по Украине, России, Прибалтике и Кавказу, ибо в планах было после Крыма отправиться дальше… Помня прежнее турне с Сологубом, Северянин гарантировал «шаляпинский сбор», а кроме того предложил пополнить группу новым поэтом – Владимиром Маяковским: «…он – гений. Если он выступит на наших вечерах, это будет нечто грандиозное. Предлагаю включить его в нашу группу». Сидоров-Баян с радостью согласился, о чем потом, наверное, не раз сильно пожалел, но об этом далее…

Не побоялись открывать турне зимой, готовя выступления в Крыму лишь для местной публики, так как перед этим, осенью 1913-го, была уже проведена сильнейшая «артподготовка». «…Футуристы всех разновидностей, без различия направлений, единым фронтом вышли на бой со старым миром искусства…»; почти во всех городах, особенно студенческих, проходили литературные вечера, поэтические споры и так называемые «дуэли».

Итак, 20 декабря 1913 года В.Маяковский и И.Северянин выехали из Москвы в Крым. 28-го декабря вышли из вагона на симферопольском вокзале и отправились прямехонько на Долгоруковскую 17, к Владимиру Сидорову, где после знакомства и хорошего обеда началось бурное обсуждение предстоящей программы выступлений. В самом ее начале известный идеолог футуризма и «петербургский глашатай» Иван Игнатьев, должен был предложить публике свой доклад «Великая Футурналия». Увы, Игнатьеву в Крым не суждено было приехать, ибо в первых числах января 1914г. он покончил жизнь самоубийством (как говорили, из-за «неразделенной любви»). Затем со своими опусами должны были выступать и как бы состязаться остальные участники: кубофутуристы Маяковский и Бурлюк (которого спешно вызвали телеграммой из Херсона вместо ранее заявленного, но никому не известного Б.Богомолова), а также эгофутуристы Северянин и Баян. Когда программа была оговорена, Маяковскому вдруг пришла в голову идея назвать все турне ни много ни мало «Первой Олимпиадой российского футуризма». Под общее одобрение и под этим громким названием была написана новая афиша. «Олимпиада» должна была состояться вечером 7-го января 1914 года в Театре Таврического дворянства на ул.Пушкинской (это историческое здание, созданное по проекту архитектора А.Бекетова и украшенное скульптурами О.Якобсона, можно увидеть там же и сегодня, и также в качестве театра).
«Первое выступление в Симферополе увенчалось успехом, театр Таврического дворянства разламывался от публики, все ярусы были загружены, как палубы океанского парохода, проходы были «залиты» входной публикой; в центральном проходе, как телеграфный столб, возвышался полицмейстер Соколов, в губернской ложе сверкали эполетами губернатор, вице-губернатор и «сам» корпусный генерал Экк, наводивший страх на пятьдесят полков юга России; из дверей всех ярусов среди пышных туалетов, сюртуков, визиток, военных мундиров и студенческих курток, точно кукиши торчали мундиры городовых, у подъездов гудела толпа оставшихся «за бортом», оттесняемая усиленным нарядом полиции. Первым на сцену вышел Маяковский, одетый в черный сюртук, с трудом найденный на его огромную фигуру в костюмерных города, с хлыстом в руке – и в зале наступила абсолютная и почтительная тишина… Когда из его уст упала последняя фраза, в зале началось что-то похожее на землетрясение, на сцену полетели букеты цветов, которые Маяковский демонстративно швырял за кулисы».

Так описывал все происходившее тогда В.И.Сидоров через много лет в своих воспоминаниях о Маяковском. Далее последовали выступления остальных участников, но, конечно, были уже не такими яркими. После Симферополя всем составом поехали в Севастополь и Керчь, но там уже «олимпийцев» встречали куда как прохладнее. Особенно в Керчи, в которой «гастроль петербургских футуристов закончилась грандиозным скандалом, так как публика была страшно возмущена невероятной чепухой, которой угощали ее футуристы». Не иначе в отместку, обиженный Северянин упомянул потом в своих автобиографических «Колоколах собора чувств» Керчь не иначе, как «скукой скорченную».

Грандиозно задуманное турне, лишь только начавшись, устремилось к провалу… Поэты разругались, а для Сидорова это были еще и значительные убытки, ибо приглашенные им жили за его счет гораздо бо